Стриптиз
Шрифт:
— Лучше. Приступ, мне кажется, купировала. Но все равно, неспокойно мне, Нина. Ой, как неспокойно.
У самой все органы ледяной водой обдают от этого чувства беспомощности. Холод внутри такой ощутимый, выдыхать его можно. И двигаться начинаю заторможено, мысли замораживаются.
— Я скоро, мам. Скоро.
Надо было добавить, чтобы не отходила от Аленки, обнимала ее, рассказывала что-то. Нужно ребенка отвлекать, говорить, что все хорошо, дарить тепло и заботу. Но знаю, что мама и так это сделает. Мне не досталась чуточка ее тепла, но внучку не обделила.
Олег открывает
Кожа покрывается уродскими пятнами. Хочется чесать и раздирать до кровавых следов. Боль ведь отрезвляет. Это и нужно — здраво мыслить, но понимаю, что сложно. Мне кажется, я не умею.
Олег быстро обходит машину и занимает водительское сиденье. С хлопком двери весь шум улицы остался снаружи. Между нами невкусная тишина.
— Перестань так делать. — Мажет взглядом по моим бедрам. Я царапала кожу отчаянно быстро, чтобы успеть до того, как Олег сядет в машину.
— Как? — прячу руку и отворачиваюсь к окну.
— Не переживай. — Говорит уверенно. — Ты… когда сильно нервничаешь, начинаешь кожу расчесывать, — указывает на мои красные следы от ногтей на бедре.
— Это с детства, — краснею. Мне неуютно от его замечания.
Олег недовольно вздыхает.
Заводит машину и выезжает.
— Адрес, — выкрикиваю.
— Я запомнил, когда вызывал тебе такси. — Ровно растягивает слова. Еще немного, и его голос, тон и правда успокоят меня. Словно он сам придает мне уверенности. Дико звучит.
— Хм… это ты запомнил, — но хочу уколоть.
Олег игнорирует мой выпад. Только укоризненно переводит взгляд. В глазах быстро читаю недовольство, но оно негрубое. И злости там нет. Ореховые глаза так и остались мягкими и теплыми.
— Дважды ты царапала себе кожу бедра. Я замечал бордовые бороздки. Иногда ты так хитро улыбаешься, что не сразу понятно, это твоя особенность или ты и правда хочешь схитрить. Ты стараешься не пить алкоголь, делаешь только несколько глотков и отставляешь его в сторону. Кроме того коктейля, что заказывал тебя я. Видел, как тебе нравилось танцевать, но ровно до тех пор, пока не приходилось что-то с себя снимать. В такой момент ты становилась неловкой и неуклюжей.
— Так себе комплимент для стриптизерши.
А у самой сердце увеличилось в размерах, давит на грудную клетку, каждый удар отдается вибрацией по всему телу.
— Но играть с теми мужиками за столиком у тебя получалось неплохо, — грустно скользит по мне взглядом.
— С тобой я не играла, — тихо говорю.
— И это я тоже уже понял. Тебе не понравилось то красное платье, ты безумно ревновала меня к Дане, а из приватов бежишь как ошпаренная.
— Раньше ты не подмечал детали…
Это правда. И мне было это неважно. Главное, что видела я. Выходит, либо я не знала Ольшанского вовсе, либо он изменился.
— Ты другой, Олег. Стал другим. Я больше тебя не знаю, получается. Только в памяти какие-то детали всплывают. Оказывается, ничего незначащие. Банальные привычки.
— Я тебя тоже не знаю, Нинель. Могу лишь догадываться, наблюдая за тобой. А пять лет назад… — закусывает губу. В мою сторону
уже не смотрит. Мы едем быстро, вжимаюсь в спинку кресла. Но такая езда Ольшанского нисколько не беспокоит. Он уверен в себе и относительно расслаблен, — это было пять лет назад. Целая жизнь прошла за это время. И между нами тоже.??????????????????????????Давлю улыбку. Я понимаю, что ей не время и не место. Но легкое дежавю окутывает сейчас дымкой.
— Когда ты таскался за мной в бар, то говорил практически то же самое, Ольшанский. “Я наблюдаю за тобой какой день, и могу только догадываться, какая ты. А мне хочется узнать тебя ближе”, — чуть занижаю голос.
Олег тоже старается не улыбаться. Ведь обстановка не вполне располагает к таким беседам.
— И сколько я так за тобой, — останавливается и переводит взгляд на меня и мое тело, обводит и греет, — таскался?
— Четыре дня, смены, точнее.
— Странно.
— Почему?
— Ты, выходит, оказалась крепким орешком, Нинель. Я должен был управиться за один день.
Грубая шутка. И смеяться не к месту. Но не могу сдержаться. Черт, как у него так получается?
— Все-таки ты самоуверенный…
— Мудак? — зло выплевывает слово. А мне почему-то сердце прокалывают тонкой иглой от смены его настроения. Или от его тона, вновь холодного и отстраненного.
— Нет. Не он, — не хочу называть это слово. Но за твоей и самоуверенностью я и пошла. Не знаю, что в ней такого примечательного было, только на четвертом свидании ты лишил меня девственности.
— И ты пошла… со мной, — на секунду прикрывает глаза. Морщится, будто ему неприятно это слышать.
— Да.
— Тебе никто раньше не говорил, что с малознакомыми мужчинами никуда не надо ходить?
— Нет, — шепчу.
Мы с мамой никогда не делились ничем таким. Отношения — тема запретная, любовь — непонятная, ласка и забота — чуждые. Я никогда не знала и не понимала, что можно, а что нельзя. Только щупала как слепой котенок, а потом обжигалась. Жестко так, до кровавых отметин.
— Никогда так больше не делай, Нинель. Это опасно. Пиздец, как опасно. — В каждом его слове такая злость и ненависть. Пугает. Хочется развернуть его к себе и крикнуть прямо в лицо, что я не знала. Меня не научили. Я просто хотела любви! Чтобы меня кто-то любил.
— Поздно предупреждаешь, Ольшанский. Надо было раньше, — грустно. Хочу завершить разговор.
Я вижу свой двор. Сердце заколотилось в нечитаемом ритме. Снова пальцами ползу по бедру, ногти уже впились в белую кожу. Режу ее, и это отрезвляет.
Олег перехватывает ладонь и слегка сжимает. Дергаюсь от резкой, теплой волны, что маленькими, но упрямыми потоками хлынула от его руки на мою. И убирать он не спешит. Держит. Держит крепко.
— Вон, — голос дрожит, — вон подъезд.
Перед нами только что затормозила машина скорой помощи. Понимаю, это к нам. Ко мне.
И с новой силой обливает леденящей водой сразу сверху вниз, перекрывая доступ кислорода.
Я не хочу отпускать Олега. Он какая-то невидимая мне поддержка. Без слов, без взглядов. Просто его горячая рука, накрывающая мою. Это спасает меня, держит еще в настоящем, но и губит одновременно.