Чтение онлайн

— А теперь честно говори блядь, кто отец Аленки?

Мой страх меня глушит. Язык к небу присыхает. Не могу вымолвить и слова. Только невнятное мычание.

Глаза Олега стали поистине стальными и леденящими душу. Передо мной уже другой Ольшанский. Этот не устоит ни перед кем и ни перед чем, пойдем по головам. Будет бить, терзать и разрывать на ошметки, но добьется поставленных целей. Я стала его целью, точнее, мой ответ на его вопрос.

—

Пусти, — умоляю.

Кислород походит на жидкий газ. Щиплет, глаза слезятся, а горло сдавливает горькие спазмы. На языке чувствую соленый привкус. Он смешивается с какой-то едкой и обманной сладостью.

Именно таким и был Олег сегодня со мной. Его нежность и ласка — всего лишь хорошо сыгранная роль.

Сейчас эта мысль начинает вправлять мозги, заставляет собраться. Хоть и хочется сжаться в атом и с последним вздохом исчезнуть.

— Хорошо, — снова наигранное спокойствие. Оно протыкает ребра, стремясь задеть сердце, — спрошу по-другому. Я отец Аленки?

Молчу. Во рту скопилось много слюны, а сглотнуть не могу. Шею и гортань сдавливает. Пальцы его в таком захвате, что кожу жгут, она плавиться начинает.

— Блядь, — ругается. Легкие горят, сердце работает навылет. Последние удары разрывают грудную клетку. — Говори ты уже!

— Пусти. Мне больно, — шепчу. Из глаз капают слезы. Они нисколько не прозрачные. Полны черной ненависти, вязкой обиды и непроходимой горечи.

Ольшанский резко отпускает руку и отходит на безопасное расстояние. Трет запястье. Но ни на градус не отводит своего темного и протыкающего взгляда.

Касаюсь шеи. Жесткий хват ощущаю до сих пор. Неужели он может причинить мне боль? Не душевную, а физическую. Настоящую, не фантомную. Ведь в его власти по щелчку пальцев превратить меня в пудру. Раскрошить и стереть.

Я, как ненормальная, полностью лишенная разума, хочу подойти к нему и прижаться. Веду себя и чувствую как настоящая покорная дура.

Потому что не виновата. Его злость и злоба не имеют под собой почвы.

— Ты сделал мне сейчас больно, Олег. — Всхлипываю. Давление его пальцев еще ощутимое. Долго не забуду.

Медленными шагами он приближается ко мне. Тело напряжено, мое тоже. Разряды летают как ракеты. И все попадают в меня, отбить не могу. Касаются, взрываются и ранят. Кровь сочится из этих ран и льется наружу осушая.

— У Аленки такие же глаза, как и у меня, она так похожа на Аринку. Не внешне, нет. По поведению, по характеру — вылитый я в детстве по рассказам матери. Да и по срокам ведь может совпадать… — сдается понемногу.

Он прикрывает глаза и головой пару раз бьется о стену.

— Она не твоя дочь, Олег.

Ольшанский стреляет в меня острым взглядом, разрезая душу. Его же просто мучается в агонии. Языки пламени вижу в отражении глаз. Ему больно. Черт, ему невыносимы мои слова, его воспоминания. Он сам становится синоним своей неугасающей ни на секунду боли и отчаяния.

— А если я сделаю генетический тест?

— Хоть десять, — горько усмехаюсь. Не верит мне.

Олег стоит близко. В носу привычно щекочет терпкий запах его кожи. Пальцами массирую кожу

шеи, растираю ее. Она неприятно ноет после его захвата. Кошусь на него, в его ореховые глаза так боюсь увидеть какое-то презрение и брезгливость.

А вижу сожаление. Тонкое, почти прозрачное.

— Пиздец, — гладит ровно той же рукой и пальцами, которой и сжимал хрупкую шею. — У меня такая злость и гнев внутри бушевали. Я даже не видел перед собой ничего, Нинелька, — ласково меня зовет и распутывает узлы между нами.

— Я знаю. У тебя глаза даже черными стали. Пугали. — Сознаюсь. Истерика приближается. Теперь я осознаю, насколько сильно я испугалась.

— Блядь. Блядь. Блядь, — ругается под нос себе. Шепчет. Грубые слова звучат мелодией, потому она вдруг становится нежной.

Целует шею, те места, где подушечки его пальцев смыкались в кольцо. Губы горячие. Они быстро-быстро касаются кожи, царапают своей спешностью.

— Никогда так больше не делай, прошу, — хнычу.

Я застряла где-то между обидой и желанием целовать его также, чтобы чувствовать вкус его кожи. Хочу. Сомнения терзают, даже робкие движения боюсь сделать.

— Никогда. Никогда. Мудак я, да? — ухмыляется грустно.

Целует уголки губ, скулы, слегка прикусывает их, будто пытается надкусить. А я улыбаюсь. Нельзя не улыбаться. Это какая-то невозможная тонкость, граничащая с опасной остротой.

— Олег, — шепчу, — ты правда почти ничего не помнишь?

Я так хочу услышать, что нет, все прекрасно помнит: наши вечера, ночи. Как целовались долго — учил ведь всему — как грубо трахались, а потом зализывали друг друга. Плавали в нашем потоке из запретов, теплоты и чувственности.

— Запах твой помню..

Втягивает его у бьющейся жилки и оставляет влажный поцелуй. Взлетаю от этого касания, ноги отрываются от пола. Не удержать.

— Глаза твои помню голубые, светлые, с хитринкой…

Снова поцелуй. Олег опускается к ключице и проводит языком вдоль косточки. Черт, язык горячий и ошпаривает тонкую кожу. Руками сжимает грудь ощутимо. Приподнимает низ футболки и оголяет ее. Я без лифчика, он мне не нужен. Ругается снова грубо. А я расплываюсь в улыбке. Ведь всегда заводили его грязные словечки.

— Губы блядские помню, — коротко мажет по ним и облизывает свои. Я повторяю. — На хера накачала? — грубит еще. Прикусываю нижнюю губу. Провоцирую. И Олег знает об этом.

— Захотелось.

— Знаешь, что я представлял, когда посмотрел на них в первый день в клубе? — шепчет на ухо. Дрожу. В животе давно разгорается пламя, а в низу ощущаю влагу. Хочу его пальцы там.

— Что? — ведусь.

— Как встаешь на колени, берешь в рот и отсасываешь, — теку от этой пошлости. В соседней комнате спит дочь, а я хочу сделать то, о чем сейчас сказал Ольшанский. И ведь только с ним я такая. Словно своим голосом замки взламывает. Грубо и яростно. Как он умеет.

Набрасывается на мои губы остервенело. Вторгается в рот без спроса, стоило мне немного его приоткрыть. Знакомый и привычный вкус на языке. Я помнила его и никогда не забывала. Он — моя точка, мой оргазм.