Чтение онлайн

Арчи и правда уже махал хвостом из-за моей ноги.

Я хотела отказаться. Надо было отказаться. Но взгляд сам скользнул к ступени. Она действительно шаталась.

— Посмотрим, — сказала я осторожно.

— Посмотрите.

Он снова занялся своим мотоблоком, явно не собираясь развивать тему.

И именно это мне почему-то понравилось больше всего.

Без давления.

Без заигрывания.

Без этого мужского липкого «ну вы если что обращайтесь», в котором всегда слышится второй слой.

Я закрыла калитку и пошла к дому.

А внутри

почему-то долго держалось странное, непривычное чувство: как будто кто-то постучал не в дверь, а в возможность будущего.

Очень тихо.

На седьмом месяце начинаешь ненавидеть собственные ноги.

Свои — за то, что отекают.

Чужие — за то, что легко ходят.

Мужские — особенно, если они могут хлопнуть дверью и уйти, когда им тяжело.

В тот вечер Андрей действительно ушёл.

Не насовсем. Не красиво. Просто после нашего разговора, после моего «ты её всё ещё любишь» и его молчания, он взял ключи и сказал:

— Мне надо пройтись.

Я сидела на диване, обнимая подушку, и смотрела, как он надевает кроссовки.

— Ночью? — спросила глухо.

— Мне нужно остыть.

— Отлично. Только не забудь вернуться в ту квартиру, где у тебя недоразобранная новая жизнь.

Он дёрнул щекой. И ушёл.

А я осталась.

С ребёнком, который вдруг начал толкаться так активно, будто тоже возмутился мужской тактикой «мне надо пройтись». С горящим лицом. С глупым желанием позвонить кому-нибудь и сказать: заберите меня отсюда, я не вывожу.

Но звонить было некому.

Мать жила в другом городе, отношения у нас были вежливые, как у людей, которых родство застало врасплох. Подруги? Да, у меня были знакомые, были девчонки, с которыми можно сходить выпить кофе или обсудить косметику. Но не те, перед кем можно развернуть вот эту грязную, стыдную, сложную правду и не увидеть в глазах смесь осуждения и любопытства.

Любовница беременна от женатого мужчины — плохой социальный статус для искренних ночных звонков.

Я пошла на кухню, налила себе воды, потом не удержалась и всё-таки расплакалась. Стоя у раковины, опираясь на столешницу, как старая женщина. Беззвучно сначала, потом уже всхлипывая, с тупой болью в горле.

Самое унизительное в моей ситуации было даже не то, что я оказалась «той самой». А то, что при всей внешней выигрышности моего положения — он со мной, жена знает, ребёнок будет — внутри я чувствовала себя не победительницей, а человеком, которого вот-вот сдвинут с края стола.

Я любила Андрея.

Это было правдой.

Но ещё правдой было то, что рядом с ним я всё чаще чувствовала себя униженной.

Не прямыми словами. Не грубостью. Хуже — неопределённостью. Его тяжестью. Его мысленным отсутствием. Тем, как он всё время живёт чуть мимо настоящего.

И самое страшное — я понимала Веру.

Нет, не полностью. Я не имела права говорить «я знаю, как ей больно». Не знаю. Её боль другого сорта и масштаба. Но я понимала то, что, наверное, бесило бы её сильнее всего: он

действительно не умеет выбирать до конца. Не умеет отрезать. Не умеет войти в новую жизнь целиком. Он как человек, который одной ногой уже на другом берегу, а другой всё ещё держится за доску моста, и в итоге падает в воду, утягивая за собой всех.

Когда он вернулся, был почти час ночи.

Я не спала. Сидела в полутьме на кухне, с холодной кружкой в руках.

Он вошёл тихо, увидел меня и замер.

— Ты чего не спишь?

Я чуть не засмеялась.

— А ты правда не понимаешь?

Он снял куртку.

— Лиза, давай не снова.

— А давай. Потому что если не снова, то когда? Когда я рожу? Когда ты увидишь её ещё с кем-нибудь? Когда поймёшь, что любить двоих — это вообще не подвиг, а просто трусость?

Он устало прикрыл глаза.

— Я не говорил, что люблю двоих.

— Но не сказал, что не любишь её.

Молчание.

Опять.

Господи, как я его ненавидела за эти молчания. В них было всё, чего я не могла вынести: правда, не оформленная словами, чтобы её нельзя было ухватить и швырнуть обратно.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас соврал? — спросил он тихо.

Я замерла.

Вот это было почти честно.

И от этой почти честности у меня подломились все силы.

— Нет, — прошептала я. — Я хочу, чтобы ты хоть раз был на моей стороне без оглядки назад.

Он подошёл ближе. Присел напротив. Осторожно взял меня за руки.

— Я здесь.

— Нет, — ответила я и сама услышала, как пусто это звучит. — Вот именно что нет. Ты физически здесь. А всё остальное… всё остальное у тебя до сих пор где-то там.

Он долго смотрел на меня.

Потом сказал то, что, наверное, должно было меня успокоить:

— Я не вернусь к ней.

Почему-то именно эта фраза добила окончательно.

Потому что я не спросила, вернётся ли он.

Потому что в ответе уже была сама возможность.

Потому что мужчина, который не собирается возвращаться, говорит иначе. Он не выставляет верность как обещание, он просто живёт в ней.

Я выдернула руки.

— Не надо. Не надо мне вот этих подачек.

— Это не подачка.

— Тогда что?

— Правда.

— Нет. — Я встала, чувствуя, как кружится голова. — Правда в том, что ты сам себе до сих пор не веришь. А я должна на этом строить жизнь для ребёнка.

Он тоже поднялся.

— Я стараюсь.

— Это худшее, что можно услышать от мужчины, от которого беременна, Андрей. «Я стараюсь».

Я пошла в спальню медленно, потому что живот тянул вниз, поясница ныла, и каждая эмоция теперь отзывалась в теле так, будто все нервы вывернули наружу.

Уже в дверях обернулась:

— Если однажды ты всё-таки решишь, что хочешь обратно, не смей делать это из жалости ко мне. Я этого не переживу.

Сказала — и поняла, что в этом весь мой ужас. Я действительно боялась не только того, что он уйдёт. Ещё и того, что останется из чувства вины.

И не знала, что хуже.