Чтение онлайн

А теперь видела: не уложится.

Он не там и не здесь.

И в этом болоте я рожу.

В тот день у меня прихватило живот.

Не по-настоящему страшно, но достаточно, чтобы холодок дошёл до спины. Тянущая боль, каменеющий низ, слабость. Я позвонила Андрею. Он не ответил. Написал через двенадцать минут:

На совещании. Что?

Двенадцать минут.

Для женщины с обычной жизнью — ерунда. Для женщины на восьмом месяце, у которой в первый раз так тянет живот, — маленькая вечность.

Я не стала отвечать сразу. Села на край кровати, положила

ладонь на живот и ждала, когда отпустит. Ребёнок шевелился. Значит, всё ещё, наверное, хорошо. Но страх уже расползся внутри, как холодная вода.

Потом написала:

Живот болит. Сильно тянет.

Он перезвонил мгновенно.

— Что случилось?

— Не знаю.

— Ты одна дома?

Господи, как будто можно быть где-то ещё, когда твоя жизнь состоит из ожидания родов и чужой неопределённости.

— Да.

— Я выезжаю. Если станет хуже — сразу скорую. Слышишь?

— Угу.

Он приехал через двадцать пять минут. За это время меня почти отпустило, и я уже чувствовала себя идиоткой. Беременной, жалкой, зависимой идиоткой, которая дёргает мужчину с работы, потому что испугалась своего живота.

Но когда он вошёл в квартиру — запыхавшийся, бледный, по-настоящему встревоженный, — я чуть не расплакалась от облегчения. Вот так просто. От того, что не одна.

— Как ты? — Он опустился передо мной на корточки, положил ладонь мне на колено.

— Лучше.

— Сколько длилось?

— Минут десять. Может, пятнадцать.

— Почему сразу не вызвала врача?

— Потому что не знала, надо ли.

Он выругался сквозь зубы.

Не на меня. На ситуацию. На страх. На собственную беспомощность. И от этого почему-то стало теплее.

Мы всё-таки съездили в приёмный покой. Осмотр, КТГ, врач с усталым лицом и будничным голосом: угрозы нет, но покой, меньше нервов, если будут повторяться — срочно приезжайте.

Меньше нервов.

Конечно.

На обратном пути Андрей молчал. Держал руль крепче обычного. Я смотрела в окно на тёмный город и чувствовала странную смесь удовлетворения и отчаяния.

Удовлетворения — потому что сегодня, впервые за долгое время, он был целиком со мной. Без оглядки. Без тени другой жизни в глазах. Просто рядом, испугавшийся за меня и за ребёнка.

Отчаяния — потому что потребовалась угроза, чтобы это случилось.

Дома он помог мне лечь, принёс воды, сам разогрел суп, заставил поесть. И вот в этих простых действиях было больше нежности, чем во всех наших разговорах за последние недели.

Я смотрела, как он ставит тарелку на тумбочку, как поправляет подушку за моей спиной, как проверяет телефон и откладывает его экраном вниз, — и понимала, почему когда-то влюбилась.

Он умел быть заботливым.

Когда не убегал.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он сел на край кровати.

— Не пугай меня так больше.

Я чуть улыбнулась.

— Постараюсь предупредить ребёнка заранее.

Он впервые за день усмехнулся по-настоящему.

Потом, уже почти в тишине, я спросила:

— А если бы я родила сейчас?

Он посмотрел на меня.

—

Не родила бы.

— А если бы?

Его лицо изменилось едва заметно. Стало серьёзнее.

— Я был бы рядом.

И вот тут мне стало больно.

Потому что я верила.

Верила, что в роддоме он правда был бы рядом. Что на схватках держал бы за руку. Что купил бы всё нужное, привёз бы вещи, носился бы по коридору, звонил врачам, переживал.

И одновременно знала: это никак не гарантирует нам будущего. Заботливость в остром моменте не равна умению выбирать жизнь после.

— Андрей, — сказала я очень тихо. — Почему мне с тобой иногда так хорошо, что хочется жить, а потом так страшно, что хочется исчезнуть?

Он прикрыл глаза.

— Я не знаю.

Честно.

Ужасно.

И честно.

Я отвернулась к окну.

— Вот и я не знаю.

Этой ночью он спал, прижавшись ко мне всем телом, как будто действительно боялся, что я или ребёнок исчезнем. Я лежала без сна, слушала его дыхание и думала о том, что любовь — очень плохой архитектор. Она может построить дом на болоте и до последнего убеждать тебя, что фундамент вот-вот окрепнет.

Я вернулась из командировки в пятницу вечером.

Уставшая, с тяжёлой сумкой, с запахом поезда в волосах, с острой тоской по детям, которая последние сутки уже не помещалась ни в телефонные звонки, ни в голосовые сообщения. Мне казалось, я сейчас увижу Глеба, он врежется в меня с разбега, Матвей буркнет своё невозмутимое «привет», Арчи собьёт с ног, и мир на минуту соберётся обратно в очень простую, понятную форму: мама дома.

Мир, конечно, решил иначе.

Дверь мне открыл Андрей.

Не дети.

Он.

В домашней футболке. Босой. С лицом человека, который не ожидал меня так рано и в то же время ждал весь день.

Я остановилась на пороге.

— А где все?

— У соседей. Глеб увидел, что ты подъехала, и побежал за Арчи. Они сейчас…

Он не договорил, потому что за его спиной уже грохотало, скользило, неслось.

— Ма-а-а-а-ма!

Глеб вылетел первым, врезался в меня всем своим маленьким весом так, что сумка упала. Арчи, конечно, не отстал, облизал мне руку, ткнулся носом в живот, едва не свалил окончательно. Следом, медленнее, но тоже с каким-то почти взрослым облегчением в глазах, вышел Матвей.

— Привет, — сказал он.

И в этом одном «привет» было столько сдержанного счастья, что у меня защипало в глазах.

— Привет, родной.

Я обняла обоих сразу, насколько позволяли руки, собака и собственная трещащая по швам грудная клетка.

Пахло домом.

Моими детьми.

Моим псом.

И почему-то ещё — чужим супом.

Я подняла голову на Андрея.

— Ты готовил?

— Да. Им есть хотелось.

Странное, мелкое, почти нелепое ощущение кольнуло внутри. Он стоял в моём доме, босой, в домашней одежде, с запахом кухни за спиной. На секунду всё выглядело почти как раньше. Почти. И именно от этого стало опасно.