Чтение онлайн

— Я беременна от вашей ошибки, — сказала я тихо.

Она поджала губы.

— Именно поэтому я здесь. Ребёнок ни в чём не виноват.

— С этим не поспоришь.

— Но вы должны понимать: если Андрей одумается и захочет вернуться к семье, я не позволю вам делать из ребёнка рычаг.

У меня потемнело в глазах.

Секунда — и я уже не слышала стука ложек, голосов вокруг, музыки. Только эту фразу.

Если Андрей одумается.

Вернуться к семье.

Не позволю вам делать из ребёнка рычаг.

То есть в её картине мира

я уже назначена чем-то вроде осады. Проблемой. Инкубатором угрозы. А семья — там. У Веры. И туда, оказывается, её сын всё ещё может захотеть.

Я выпрямилась.

— Послушайте меня внимательно, Ирина Петровна. Я не собираюсь никого удерживать ребёнком. Я не шантажистка. И не дура, которая не понимает, что ваш сын всё ещё мыслями живёт в прошлом доме. Но ребёнок — это не рычаг и не ошибка. Это человек. Ваш внук или внучка. И если ваш сын однажды решит куда-то «вернуться», это будет его выбор и его подлость. Не моя.

Её лицо почти не изменилось. Только взгляд стал холоднее.

— Вы очень самоуверенны для девушки, оказавшейся в таком положении.

— А вы очень жестоки для бабушки ещё не родившегося ребёнка.

Пауза повисла между нами, как струна.

И вдруг я поняла, что меня больше не трясёт.

Наоборот.

Стало удивительно спокойно.

Потому что всё встало на свои места.

Его мать не примет меня.

Его прошлое не отпустит его легко.

Вера, даже если сейчас ненавидит, всё равно существует в их системе как «настоящая».

А я — временная, проблемная, неудобная. Та, от которой хотели удовольствия, а получили последствия.

И только мой ребёнок — настоящий без всяких оговорок.

— Я люблю вашего сына, — сказала я неожиданно даже для себя.

Ирина Петровна посмотрела на меня так, будто это признание её оскорбило.

— Любовь — плохое оправдание чужому горю.

— Согласна.

— Тогда зачем вы это сделали?

Вопрос был честный. И страшный.

Я могла бы сказать: не планировала.

Что всё случилось постепенно.

Что он тоже был рядом, внимателен, живой.

Что рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала себя не лишней.

Но это всё правда лишь наполовину.

Я посмотрела ей в глаза и тоже ответила честно:

— Потому что думала, что если мужчина любит тебя, он всё равно выберет тебя. А если не выберет — значит, не любил.

Она долго молчала.

Потом сказала:

— И что вы поняли?

Я усмехнулась. Очень горько.

— Что мужчины могут любить и всё равно не уметь выбирать.

Домой я вернулась разбитая.

Андрей был уже там. Стоял у плиты, что-то мешал в кастрюле, и от этого вида — высокий мужчина на моей кухне, готовящий суп для беременной женщины, — мне внезапно захотелось то ли расплакаться, то ли швырнуть в него тарелкой.

— Где ты была? — спросил он, обернувшись.

— У врача. И с твоей мамой.

Ложка в его руке замерла.

— С кем?

— С твоей мамой, Андрей. Не делай вид, что

у тебя их несколько.

Он выключил плиту.

— Что она тебе сказала?

— О, много прекрасного. Например, что если ты одумаешься и захочешь вернуться к семье, я не должна делать из ребёнка рычаг.

Его лицо потемнело.

— Чёрт.

— Да. Именно.

Он бросил ложку на столешницу так резко, что брызнул суп.

— Я с ней поговорю.

— И что? Запретишь считать меня ошибкой? Поздно.

— Лиза…

— Нет, послушай. — Я подошла ближе. — Мне не нужно, чтобы ты сейчас устраивал сцены матери. Мне нужно знать одно. Только одно. Если бы не ребёнок, ты бы всё равно ушёл?

Он посмотрел на меня.

И молчал.

Секунда.

Две.

Три.

Иногда самое страшное в жизни — это не услышать ответ. А увидеть, как он не рождается.

Я кивнула сама себе.

— Понятно.

И пошла в комнату, пока не рассыпалась прямо у него на кухне.

Егора я увидела снова через три дня.

Не потому, что искала. И уж точно не потому, что ждала. Хотя если быть честной до конца — лёгкая, почти незаметная мысль о нём всё-таки во мне оставалась. Не как женщина думает о мужчине, который ей понравился. А как человек вспоминает неожиданно устойчивый предмет посреди шторма. Просто был. Не качался.

Я заехала в местный строительный магазин за пропиткой для дерева и какой-то ерундой для веранды, которую собиралась чинить уже месяц. Тележка скрипела, Глеб канючил шоколадное яйцо, Матвей тащился следом с лицом мученика, которого вытащили на каторгу.

— Мам, ты можешь не зависать у каждой полки? — спросил он, когда я уже минут десять сравнивала два вида лака, как будто от этого зависела геополитика.

— Могу. Но не хочу.

— Это ответ взрослого человека?

— Это ответ человека, который платит на кассе.

Глеб захихикал.

— Матвей, тебя победили.

— Спасибо, мелкий, я заметил.

Я уже собралась идти к отделу крепежа, когда услышала знакомый голос:

— Если для улицы, берите не этот. Его поведёт к осени.

Я обернулась.

Егор стоял у соседнего стеллажа, держа в руке коробку с саморезами. В той же спокойной, чуть отстранённой манере, будто не возник из воздуха, а просто был здесь логическим продолжением полок, дерева и железа.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуйте.

Он кивнул мальчикам.

— Привет, строители.

— Я не строитель, — буркнул Матвей.

— Пока нет, — невозмутимо ответил Егор.

Глеб, напротив, мгновенно оживился:

— А ты калитку чинил! И у меня ещё машинка сломанная!

— Судя по всему, у тебя богатый внутренний мир, — сказал Егор.

Глеб опять засмеялся, как будто нашёл своего персонального комика.

Я сама невольно улыбнулась.

— Так что брать? — спросила, поднимая банку.