Чтение онлайн

— Кашель?

— Немного.

— Горло смотрел?

— Красное.

Она кивнула, не теряя ни секунды.

— Разувайся и проходи в кухню. Глеб, зайчик, сейчас посмотрим.

Он прижался ко мне горячий, сонный, вялый, но, услышав мать, сразу потянулся к ней.

И я опять почувствовал этот глупый, почти детский укол. Не ревности даже. Понимания, насколько органично она там, где я всё время сбиваюсь.

Вера забрала сына, приложила губы к его лбу, что-то тихо сказала на ухо. Потом, уже уложив на диван, быстро, уверенно начала проверять: температура,

горло, нос, лекарства.

Я стоял рядом бесполезный.

Она не упрекала. Ни одним словом. Но сама разница между нами в эту минуту была хуже любого упрёка.

— Останешься, пока не спадёт? — спросила, не глядя на меня.

— Конечно.

— Хорошо. Тогда принеси из коридора мой серый плед.

Я принёс.

Мы сидели на кухне почти до утра. Глеб то спал, то просыпался, звал маму, пил воду, снова засыпал. Жар спал понемногу. Чайник щёлкал, за окном шуршал редкий дождь, Арчи лежал у дивана караульной тушей, Матвей один раз спустился в пять утра, мрачно посмотрел на меня, убедился, что брат дышит, и ушёл обратно.

И всё это было таким мучительно знакомым, что в какой-то момент меня почти физически затошнило от тоски.

Когда дети болеют, люди сбрасывают почти все социальные маски. Остаётся только суть. И наша суть когда-то была вот в этом: двое не спят, дежурят по очереди, спорят, кому идти за водой, шепчут, чтобы не разбудить старшего, и чувствуют себя одной командой.

А теперь команда развалилась.

К шести утра Глеб уснул крепко, температура пошла вниз. Вера поставила кружку с остывшим чаем на стол и наконец села напротив меня.

— Спасибо, что привёз сразу, — сказала тихо.

Я посмотрел на неё.

— Ты думала, я стал бы геройствовать?

— Не знаю, Андрей. Я в последнее время про тебя много чего нового узнала.

Справедливо.

Я кивнул.

— Лиза как? — спросила она неожиданно.

Я моргнул.

— Нормально.

— Срок уже большой?

— Да.

Вера потёрла переносицу.

— Спит хоть иногда?

— Через раз. Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами.

— Потому что помню. Когда ребёнок внутри уже большой, а воздуха тебе мало, нормальный сон становится чем-то из прежней жизни.

Я молчал.

Потом зачем-то сказал:

— Ты была красивой беременной.

Она подняла глаза резко.

Вот дурак.

Зачем.

Зачем я это сказал.

Но было поздно.

— А сейчас, видимо, нет? — спросила она очень спокойно.

— Я не это имел в виду.

— Знаю. Но лучше бы ты вообще ничего не имел в виду.

Я закрыл лицо ладонями на секунду.

— Прости.

— Не надо, — отрезала она. — Не сейчас.

Мы замолчали.

Дождь за окном усилился. Где-то наверху скрипнула кровать Матвея. Глеб сопел под пледом, уже прохладнее.

И вот в этой тишине, рядом с остывшим чаем, бывшей женой, спящим сыном и собственной бессмысленной тоской, я вдруг понял, насколько по-настоящему одинок.

Потому что дом, куда меня тянет, уже не мой.

А дом, в котором я сплю, так и не стал своим.

Когда бывший муж сидит у тебя на кухне в шесть утра после ночи с температурящим ребёнком, легче всего ненавидеть не его.

Себя.

За то, что помнишь, как он держит кружку.

Как морщит лоб, когда не выспался.

Как тяжело вздыхает и трёт переносицу, если боится за детей.

Как когда-то в такие же ночи мы без слов менялись местами: я сплю два часа — он сидит. Он курит на балконе — я сбиваю температуру.

Общая жизнь — это не романтика. Это набор движений, вшитых в мышцы.

Именно они мешают выжигать человека изнутри быстро.

После его дурацкой фразы про беременность мне хотелось то ли вылить чай ему на колени, то ли рассмеяться. Мужчины иногда правда не понимают, что делают больнее не поступком даже, а неуместной нежностью к прошлому.

«Ты была красивой беременной».

Спасибо, Андрей. Как великодушно вспомнить, что я тоже когда-то носила твоих детей, раз уж теперь у тебя новая версия этого опыта в другой квартире.

Но, к счастью, у нас на диване спал Глеб, и это удерживало меня в пределах человеческой речи.

К восьми утра сын окончательно вспотел, проснулся уже почти нормальным и потребовал мультик. Это был лучший симптом из возможных.

— Я домой хочу, — сказал он, глядя не на меня, а на нас обоих сразу.

Домой.

И вот опять это слово, которое у каждого теперь означало разное.

— Ты дома, зайчик, — сказала я.

Он нахмурился.

— Нет. У папы тоже как будто дом. Но не так.

Я посмотрела на Андрея. Он отвёл взгляд.

Дети всегда выговаривают то, что взрослые годами заворачивают в сложные конструкции.

После завтрака Андрей собрался уходить.

Стоял в коридоре с курткой в руках, помятый, усталый, какой-то почти потерянный. Я открыла ему дверь, стараясь не смотреть слишком долго.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что… — Он запнулся. — За то, что ты такая.

Я замерла.

— Какая?

— Настоящая.

Вот это уже было опасно.

Потому что не про быт. Не про лекарства. Не про температуру.

Про меня.

Я медленно выдохнула.

— Не смей, Андрей.

Он поднял глаза.

— Что?

— Не смей приходить в мой дом за человеческим теплом, которое сам же и предал. Я не пункт обогрева твоей совести.

Фраза вышла жёстче, чем я планировала. Но это было нужно. Ему. И мне.

Он кивнул медленно.

— Понял.

Нет, не понял. Но пусть хотя бы испугается подойти ближе.

Когда за ним закрылась дверь, я прислонилась к стене и только тогда заметила, что руки дрожат.

Не от жалости.

От напряжения.

Потому что в последние недели я всё чаще чувствовала, как его тянет обратно. Не телом ещё. Не словами напрямую. Но взглядом, интонацией, тем, как он стал дольше задерживаться у порога, как внимательно слушает мой голос, как спрашивает не по делу.