Чтение онлайн

После того как Андрей ушёл, я очень быстро стала в нашем посёлке предметом тихого, липкого интереса.

Мне не задавали прямых вопросов. Почти. Но было это характерное:

— Ой, ты одна сегодня?

— А Андрей в городе?

— Что-то давно его не видно.

— Как ты, держишься?

Последнее особенно бесило. Потому что в переводе с соседского это означало: мы всё знаем, но хотим, чтобы ты сама выдала подробности.

Я научилась улыбаться так, чтобы люди отступали на полшага.

С Глебом стало сложнее. В садике кто-то ляпнул

при нём, что «папа теперь живёт с другой тётей». Дети ведь слышат обрывки разговоров взрослых и несут их, как стекло, прямо туда, где больнее всего.

Он пришёл домой молчаливый. Не ел. Потом вдруг спросил, пока я мыла яблоки:

— А та тётя красивая?

Я чуть не выронила нож.

— Какая тётя?

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Которая у папы.

Иногда мне кажется, что материнство — это непрерывное искусство не умереть лицом.

Я выключила воду.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сам знаю.

Ложь. Плохая, детская, прозрачная. Но он держался за неё как за щит.

— Глеб…

— Она красивее тебя?

Вопрос влетел под рёбра так, что мне пришлось опереться ладонью о стол.

Вот. Вот оно. Не мой внутренний ночной страх, не бабские комплексы перед зеркалом, а голос моего пятилетнего сына, которому кто-то уже успел объяснить мир через призму «красивее — значит, забрали».

Я присела перед ним на корточки.

— Слушай меня внимательно. Папа ушёл не потому, что кто-то красивее. И не потому, что с тобой или со мной что-то не так. Понял?

Он смотрел недоверчиво.

— Тогда почему?

Господи, опять это «почему».

Я взяла его ладошки в свои.

— Потому что взрослые иногда делают очень глупые и очень плохие вещи. Даже если любят.

— Папа плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

— Папа… — Голос сел. — Папа сделал плохую вещь.

Он думал долго.

Потом спросил совсем тихо:

— А если я вырасту, я тоже уйду к другой тёте?

У меня оборвалось сердце.

Я обняла его резко, крепко.

— Нет. Слышишь? Нет. Ты вырастешь и будешь лучше. Намного лучше.

Он прижался ко мне всем тельцем, тёплым, доверчивым. И я вдруг поняла, что ненавижу Андрея не только как мужа. Ещё и как отца, который своим выбором уже успел подпортить сыну представление о мужской любви.

Вечером приехала моя подруга Жанна.

Мы дружили со второго курса. Она была из тех женщин, которых в юности считают слишком громкими, а после тридцати — бесценными. Прямая, ухоженная, с нервной энергией в движениях и острым языком, который в хорошие дни лечил, а в плохие добивал.

— Ну, показывай своё поле боя, — сказала она с порога, обнимая меня.

— Ужинать будешь?

— Обязательно. И сплетничать. И ругаться. И, если надо, хоронить твоего бывшего по частям.

— Ты очень поддерживающий человек.

— Я знаю.

Пока дети играли во дворе, а Арчи требовал внимания так, словно Жанна приехала исключительно к нему, мы сидели на кухне с вином. Точнее, я с вином, она за рулём — с лимонадом.

И я рассказывала всё по второму кругу, но уже другим голосом. Не тем, которым вываливают гной. Тем, которым проверяют, не осталось ли внутри ещё осколков.

Жанна слушала, иногда вставляла короткое:

— Козёл.

— Слабак.

— Боже, как банально.

— Не смей искать в себе проблему.

Потом спросила:

— Ты его обратно хочешь?

Я подняла глаза.

— Что?

— Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.

Я покрутила бокал в пальцах.

Хотела ли я?

Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь — да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.

Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?

Нет.

Нет — слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.

— Не знаю, — соврала я.

Жанна прищурилась.

— Врёшь.

— Спасибо за деликатность.

— Всегда пожалуйста. — Она отпила лимонад. — Ты не его хочешь. Ты хочешь, чтобы не было вот этого всего.

Да.

Да, чёрт побери.

Именно.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Иногда мне кажется, что если бы он просто пришёл, упал на колени, сказал что-нибудь очень правильное… — начала я и замолчала.

Жанна подняла бровь.

— То?

— Я бы всё равно его не простила.

Это было новое знание.

Свежее. Осторожное. Но настоящее.

Подруга кивнула.

— Ну и хорошо.

— Хорошо?

— Конечно. Значит, ты уже не на дне. На дне женщины обычно мечтают, чтобы всё стало как раньше. А ты уже понимаешь, что «как раньше» умерло.

Я посмотрела на неё долго.

— Ты иногда страшная.

— А ты иногда слишком мягкая. Баланс.

Позже, когда Жанна уехала, а я вышла закрыть калитку, увидела у соседнего участка Егора.

Он возился с мотоблоком, стоя ко мне вполоборота. Свет от фонаря падал на плечи, на руки, на профиль. Обычный мужик, занятый обычным делом. И всё же взгляд задержался.

Наверное, потому, что рядом с предательством нормальность начинает светиться почти неприлично ярко.

Он заметил меня, кивнул:

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Перила покрасили?

Я усмехнулась.

— Видно, что криво?

— Видно, что сами.

— То есть криво.

— То есть честно.

Я фыркнула.

— Очень вдохновляюще.

— Если хотите, на выходных помогу с лестницей. Там, по-моему, нижняя ступень скоро сдастся миру.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Вы всем соседям так щедро раздаёте технические заключения?

Он пожал плечами.

— Только тем, у кого дог считает меня почти родственником.