Игла
Шрифт:
— Там еще написано, что, если работа не восстановится, то необходимо выключить двигатель, — гордый своими познаниями, прочел он наизусть необходимый параграф и протянул руку к рычагам управления двигателем, чтобы реализовать задуманное и предложенное. Слова с делами не должны расходиться.
— А-а-а? — спросил Миша, по воле техники лишенный нормальной связи с экипажем.
— Прекратить, ничего не трогать! Руки, ноги оторву и в форточку выкину! — взорвался Гриша и двумя руками, как Александр Матросов, прикрыл жизненно важные рычаги. Вертолет вновь, почувствовав свободу, вошел в глубокий правый вираж и круто опустил нос. — Сиди и занимайся своими бумагами. Руками в вертолете без моего личного разрешения чтобы никто ничего не трогал. Ну что это за мода пошла? Чуть что, так сразу у них
— Так ведь документы требуют, — пытался оправдаться Саша, виновато пожимая плечами.
— А-а-а? — прокричал Миша, и Саша, громко крича на ухо, объяснил Мише спорный вопрос. Миша занял позицию командира. У двигателя хоть и четырнадцать поршней, но они любят работать коллегиально. А без них летать скучно и неуютно.
Вертолет продолжал медленно и неотвратимо снижаться, словно раненная птица. Ему не хватало сил для продолжения полета, а внизу проплывали барханы и поселки, что совершенно не позволяет произвести вынужденную посадку. Первое не позволяло сесть без пробега, поскольку раненный вертолет неспособен зависать над площадкой, а второе было заполнено строениями и любопытной ребятней. Им-то конечно радостно и весело смотреть на падающий и дымящийся вертолет. Такое раньше они наблюдали лишь в кино. А тут все наяву и вживую. Очень ведь любопытно, чем такое закончится.
— Будем тянуть до аэропорта, — принял решение Гриша и приподнял немного рычаг управления шагом винта, подозрительно и с опаской поглядывая на указатель оборотов. Вертолет замедлил снижение, но обороты незначительно упали.
Саша, во избежание дополнительных глупостей, сидел, сложив руки на коленях, и с надеждой смотрел на приборы.
— Может, тогда дотянем до промышленной базы? — как бы, между прочим, спросил он, не надеясь на ответ. — Все-таки оплата на группу выше. Много теряем.
— А-а-а? — громко прокричал, заглушая рев двигателя, Миша. Ему также хотелось быть в курсе событий.
Саша хотел ответить ему и высказать свои сомнения и сожаления, но тут уже нечто хрустнуло в собственном горле. Ему и так сегодня много пришлось покричать и поволноваться. И по отказавшим радиостанциям, и оглохшему Мише. Этот последний крик оказался роковым. В сердцах Саша махнул рукой и оставил Мишин вопрос без ответа.
Командировка начиналась не совсем удачно. Правда, за годы летной деятельности им не единожды приходилось сталкиваться с неполадками в работе материальной части. Железо имеет глупую привычку ломаться и капризничать. Так зачем в таком случае обижаться на него. Просто всегда и всякий, даже мелкий отказ, вносил в работу огорчения. Они были уверены, что Гриша и сейчас успешно справится с посадкой. Но на устранение неполадок бесполезно пропадут несколько дней. Командировочных, куда экипаж прибыл на заработки.
Италмас беспокойно теребил ногу бортмеханика, требуя и его ввести в курс своих планов и действий. Но Миша ограничился высунутым кулаком с оттопыренным большим пальцем, на международном языке обозначающем, что ситуация под контролем. Тогда Италмас уселся, поплотней на сиденье, и для большей безопасности пристегнулся привязными ремнями. Так, он решил, надежней.
Медленно, но неуклонно приближалась долгожданная асфальтовая полоса аэродрома. С большим волнением следил экипаж за глиссадой снижения, мучаясь в предположениях и догадках, где соприкоснется она с землей, дотянет ли больной вертолет до начала этой спасительной полоски. Но Гриша уверенно руководил большой машиной, рычагами управления направляя ее на ровную твердую поверхность. И уже за несколько секунд до приземления экипаж понимал, что мощность двигателя позволяет дотянуть до асфальта, от чего настроение повысилось, а нервная система успокоилась. И самого момента посадки уже ждали, как чего-то должного и привычного. Страшное позади.
Так оно и случилось. Вертолет на скорости подкрался к краю полосы,
мягко коснулся асфальта задними основными колесами, затем грубовато передними, по инерции пробежал несколько метров и замер.Земля. Родная и любимая, к которой стремятся все пилоты и летчики после взлета, моряки после отчаливания от берега. Надежная и твердая опора, которая никогда не подведет, не обманет. В воздухе и славно дышится, чудесно чувствуется и смотрится, а все равно самая желанная мечта — приземлиться. Не зря пилотам желают мягкой посадки. Основной синоним этому слову — жизнь. Даже грубая по авиационной терминологии посадка без последствий считается мягкой, успешной.
— Ура! — закричали Миша и Саша.
— Ура! — кричал и плясал внизу Италмас.
Гриша еще долго пытался выдержать на лице серьезное и озабоченное выражение. Ему хотелось выглядеть строгим и важным командиром, которого весьма огорчили свалившиеся ни их голову обстоятельства. Они требовали тщательного анализа и выяснения причин. Счастливое лицо не способствует адекватному поиску виновных и справедливого наказания таковых, ежели они окажутся в данный момент где-то поблизости. Но предательская довольная счастливая улыбка выдала и его истинное настроение с потрохами. Вот с такими блаженными глупыми улыбками выруливали они на перрон, где встречал их дежурный с флажками.
Однако при выходе из вертолета Гриша уже без посторонней помощи и совершенно добровольно изобразил на своем мужественном лице гневное осуждение. Такие же сердитые лица приодели на свои передние верхние части тела члены экипажа. Они обступили Италмаса и категорически потребовали внятных разъяснений. И поторопили его с ответом, пока они еще в состоянии держать себя в руках, иначе, если сейчас, а особенно Миша и Саша, сильно рассердятся, то даже трудно представить, чего они наделают с техником.
— Честное слово, ребята, я абсолютно не виноват, — оправдывался плаксивым голосом техник. — Это все вовсе и не я. У меня последние два дня вообще отгулы были. А последний ремонт и приемку уже заканчивали без меня. Я же не камикадзе, чтобы вылетать на настолько неисправной технике. У меня все работало исправно.
— А я камикадзе? Да мне как-то по барабану, где ты был в день приемки, и кто наворотил таких ляпов! — сердито тряс за грудки Италмаса Саша. — Я еще зарплату за прошлый месяц получить не успел, а ты меня в гроб? Или ты не ведаешь того, что по закону спартанцев бездетных воинов нельзя убивать. Моя фамилия могла бы заглохнуть с этим двигателем. Ладно, там Миша и Гриша. У них детей, включая своих, уже на несколько фамилий вперед. А я не имел никакого права погибать. Ты своими руками посадил нас в совершенно неисправный вертолет. Это уже преступление не только лишь по отношению ко мне. И теперь за этот подлое покушение на наше драгоценное здоровье изволь держать ответ.
— Предлагаю тяжело и с травматическими последствиями избить, — внес деловое предложение Миша.
— Да я обоими руками голосую за твое предложение, — горячо поддержал Саша.
— Не возражаю, — подытожил итоги разборки Гриша и предложил без промедления приступить к экзекуции.
— Прямо здесь и сейчас, пока пыл не пропал. Вот под этими колесами. А потом завернем в чехлы и торжественно прикопаем на краю аэродрома, — громко проголосовал экипаж.
Техник Италмас максимально низко опустил нижнюю трясущуюся губу, изобразив на своем скорбном лице страдание и раскаяние, и приготовился заплакать. Хотя и понимал бессмысленность и бесполезность оправданий. Заработал, так получи заслуженное физическое замечание и выговора. Но от расправы Италмаса избавил подбежавший диспетчер Адхам, которого интересовали вопросы и причины молчаливого явления вертолета без сообщений и объявлений.
— Что случилось, Гриша? Вас уже давно потеряли и собирались объявлять в розыск. Что хоть передать на базу? У вас все в порядке? Я и не заметил, как вы и откуда появились.
— По всем интересующим вопросам обращаться к нему. Вот к этому ударнику всех пятилеток сразу, который три пятилетки способен выполнить за день. А потом вот такие казусы происходят, — Гриша ткнул пальцем техника в грудь, затем презрительно отвернулся и пошел в сторону их вагончиков, сиротливо стоявших в безлюдном углу аэропорта.