Игла
Шрифт:
— Скоро устанет. Природа, как маленький котенок — напрыгается, побесится, потом отдохнуть захочет.
— Неужели три дня дуло? Кошмар, какой! Как же мы тут три дня все высидим?
— Кушать хочется, как дураку бороться. Сейчас бы дохлую кошку с аппетитом съел.
— Глупость какай! В такой кутерьме о еде думать. Вот от газировки я не отказался бы.
— Все равно после газировки кого-нибудь съесть. Конечно, не дохлую кошку, а пару котлет с гарниром.
— Предлагаю провокаторов пристреливать на месте без суда и следствия. Народ нервируют только.
— Можно подумать, что у него сразу аппетит пропадет. Да и пистолета с собой ни у кого нет.
— Ради святого дела я ружье из запасника достану.
— А давайте народным фольклором отвлечемся для поднятия духа и поддержки настроения. И про еду забудем, — внес деловое предложение Саша и сам первый рассказал общеизвестный древний замусоленный анекдот про супружескую неверность.
Некоторые для приличия хихикнули, а Гриша сделал замечание второму пилоту за ужасную древность и кошмарную не литературность пошлого фольклорного произведения. В помещении присутствуют женщины и один ребенок.
— А такие произведения по-иному никак не рассказать. Смысл пропадает, — обиделся Саша.
— Не можешь анекдоты, расскажи последнюю прочитанную сказку или рассказик.
— Это будет намного скучнее, — не согласился заместитель начальника по хозяйственным вопросам.
— А я анекдотов не знаю, и рассказывать их не умею, — сказала одна из женщин, мать ребенка. — Расскажу лучше случай, со мной и с моим сыном приключившийся года полтора назад. В больницу мы попали вместе с ним. Меня-то не положили, ему уже за три года было. А у меня как раз отгулов набралось, с полмесяца накопилось. Так я, только врачи по домам, сама и ложусь в палату рядом с сыном. Сами знаете, какой там уход и присмотр за малыми детьми. Здорового в гроб загнать могут. Насмотрелась я за эти дни, так до конца дней охота попадать в больницу пропала. За весь день могут ни разу к ребенку не подойти. Не то, что лекарства вовремя дать, так и про еду забывали. Вот так и ночевала с ним. А утром перед обходом прячусь, или домой сбегаю, чтобы переодеться и перекусить. Где-то на третий-четвертый день попалась. Но врач посочувствовал, тем более, что мне-то бюллетень без надобности. А назавтра прибегает злой, ругается, грозит выгнать. Кто-то пожаловался, что мне разрешают, а другим нет. Он вышел за дверь, а я медсестре говорю:
— И какая же это сволочь настучала?
А сын слышал наш разговор, и утром врач только зашел на осмотр, он ему и говорит:
— Дядя доктор, а мама говорила, что вы сволочь и кому-то на нас настучали.
— Как, как?
— Так и говорит, что сволочь. Вот, — повторил сын, словно сделал радостное открытие.
А мне, как услыхала его признание, так сразу плохо сделалось. Схватила его в охапку и в палату. Отшлепала, перед врачом извинилась, да разве теперь поверит? Думала, что выгонит обоих. Нет, оставил. Видно, сам ничего толком не понял. Я уже успокоилась, думала, пронесло. Так этот обормот назавтра опять на обход доктору все высказал.
— Дяденька, вы меня не ругайте.
— А за что я тебя должен ругать, малыш?
— Что я вас вчера сволочей обозвал. Мне мама сказала, что это вовсе не вы сволочь.
Так у врача сразу речь отнялась, и больных осматривать желание пропало. До самой выписки косился на меня, а с сыном боялся общаться, чтобы на новую грубость не нарваться.
В салоне послышался тихий смех, оживление. Слегка забылось про непогоду, да про скрип на зубах. Все неприятности отошли на задний план. Потом слово решил взять Гриша, и он рассказал одну из летных историй. Гриша не великий мастер на истории, но ему, как командиру корабля, по статусу требовалось создавать уютную атмосферу в сложных неприятных и критических моментах:
— Первый самостоятельный полет хочу вспомнить. Не в училище, а здесь, в качестве командира вертолета. И первый мой полет был по плану в поселок Кулач. Лету час сорок, погода замечательная, все просто благоприятствовало
беспроблемному выполнению рейса. Загрузили меня в аэропорту семью буровиками с баулами вещей. Вахту на смену вез. А первый самостоятельный, он ведь, как по веревочке: ни влево, ни вправо не сверни. Допуски самые максимальные и лишь на проверенные и провезенные площадки. Никаких посторонних посадок не допускается. И вот через час полета один из пассажиров трясет бортмеханика за ногу. Равиль тогда у меня в экипаже был. Он спустился вниз, чтобы конкретно узнать, чего тому потребовалось так внезапно. И уже через минуту мне докладывает о чрезвычайной ситуации на борту:— Приперло мужика, и очень сильно придавило. Прямо глаза на лоб лезут. Требует срочной посадки, иначе возможны непредсказуемые последствия.
— Потерпеть надо еще минут сорок. Никак не могу. Пусть терпит изо всех сил.
— Говорит, что уже силы покидают его. И без того с полчаса через силу сидит.
Подумал я, поразмыслил и принял окончательное решение. Пусть хоть мне весь вертолет загадит, но никаких посадок я производить не буду. Ведь после первого самостоятельного полета открываются двери в командирское кресло. А пока я еще такого права не получил и нахожусь под пристальным вниманием инструктора. И сейчас даже за маленькое отклонение не даст добро, и тогда я застряну во вторых пилотах на долгое и непредсказуемое время.
— Но ведь беда у человека. Разве у вас не предусматриваются экстренные посадки? — с трудом сдерживая смех, спрашивает женщина. — Положение-то безвыходное.
— Предусмотрены. Но тут просматриваются два противоречия. Во-первых, у меня пока не было допуска на посадку с подбором площадки. А во-вторых, ни в одной инструкции случай с поносом не просматривается. Ни по медицинским показаниям, ни по техническим. Не является сей эпизод аварийной ситуацией. Я так и объясняю бортмеханику, чтобы передал страждущему мои наилучшие пожелания и долгого сорокаминутного терпения. Передать то он передал, да рекомендации оказались непосильными для нашего аварийного пассажира.
Вот сейчас мне хочется напомнить всем вам, что мы там наверху дышим с вами одним воздухом. Одним и тем же, но первые его вдыхаете вы, а потом мы. Любые изменения в атмосфере вашего окружения моментально трансформируются и переносятся к нам в кабину. Вы еще только разливаете водку в надежде, что мы не видим и не слышим, а мы ее уже нюхаем. Даже раньше вас успеваем услышать запах ее паров. Кто-нибудь под шум поршней произведет порчу воздуха, в надежде остаться незамеченным, как у нас моментально эта порча со всеми ее ароматами предстает перед нами. Так случилось и сейчас.
И мы очень скоро поняли, что желудок страждущего товарища больше не нуждается в посадке. Поняли это быстро, сразу и очень ощутимо. Такое живое амбре, словно сортир разбомбили. Ну, думаем, не долетим до Кулача без потерь. У второго пилота уже глаза потекли, а у меня самого сознание слегка помутилось. Но вдруг сей аромат внезапно куда-то исчез. Чему мы несказанно удивились. Складывалось такое впечатление, что обмишурившегося пассажира свои же товарищи выкинули вместе с его амбре и его поносом за борт.
Однако, мы обязательно услыхали бы открывающиеся входные двери в пассажирском салоне. А поскольку они открываются против полета, то посмевшего прикоснуться к дверям вырвало бы вместе с дверями с шумом и грохотом. Но этого не произошло, а запах бесследно исчез. Вот и зарождались в голове всякие непредсказуемые догадки. Что же там случилось с нашим бедолагой?
Разгадка пришла к нам вместе с посадкой. Как я сразу понял, что именно этот пассажир первым выскочил наружу с большой эмалированной кастрюлей в руках и громким матом на устах. Он ее закинул далеко за бархан и объяснил, что теперь он остался без кастрюли, а жена в следующую вахту новую не даст.