Чтение онлайн

А впереди нерушимым утесом маячил дальний джихад — свирепый и кровавый. Как скала над прибоем.

Миновав последнюю дверь, они вернулись в основную пещеру. Дверь закрыли, погасили огни, сняли покрышки со входов… снаружи была ночь, над пустыней высыпали звезды.

Джессика подошла к иссушенному краю скалы у входа, поглядела на звезды, низкие и сверкающие. Вокруг нее шевелились, за спиной настраивали бализет, Пол напевал, задавал тон. В голосе его была такая грусть! Это не понравилось ей.

Из темной глубины пещеры прозвучал голос Чени.

— Расскажи мне о водах твоего мира, Пол-Муад'Диб.

Пол отозвался:

— В

другой раз, Чени. Обещаю.

Такая печаль!

— Хороший бализет, — произнесла Чени.

— Очень, — согласился Пол. — Как ты думаешь, Джемис не будет возражать, если я попользуюсь им?

«Он говорит о мертвом в настоящем времени», — подумала Джессика. Слова сына встревожили ее.

Вмешался мужской голос:

— Иногда он любил музыку, Джемис-то.

— Спой тогда какую-нибудь из ваших песен, — попросила Чени.

«Сколько женственного очарования в голосе этой девочки! — подумала Джессика. — Следует предостеречь Пола относительно женщин… и поскорее».

— Эту песню сочинил мой друг, — сказал Пол. — Я думаю, теперь он мертв, мой Гарни. Он называл ее вечерней песней.

Отряд притих, мальчишеский тенор Пола вздымался над звяканьем и треньканьем струн бализета.

Смеркается… время настало костра. Ясное солнце кануло в реку тумана. Смятенную душу очисть от дневного обмана, Успокой мою память, о сердца сестра.

Музыка отдавалась в сердце Джессики, языческая и плотская, вдруг напомнившая ей о себе, о потребностях тела. В напряженном молчании она слушала.

Усыпанный звездами реквием ночи — для нас. И счастье навеки, навеки — в глубине твоих глаз… И любовь в одеянье цветочном ласкает сердца, И любовь в одеянье цветочном навек, до конца.

Когда отзвучали последние звуки, среди мгновенной тишины Джессика подумала: «Почему мой сын поет любовную песню этой девочке? — Она даже испугалась. — Жизнь мчится, да так, что ее не ухватишь ни за какие вожжи. Почему он выбрал именно эту песню? — удивление не оставляло ее. — Часто инстинктивный выбор — самый правильный. Почему он это сделал?»

Пол молча сидел в наступившей тьме, единственная мысль владела им: «Моя мать — враг мне. Она не понимает этого, но тем не менее. Она навлекает на меня джихад. Она родила меня, воспитала. Она — враг мне».

По случаю семнадцатого дня рождения Фейд-Раута Харконнен убил своего сотого раба-гладиатора в семейных играх. Гостившие на отеческой планете Харконненов имперские наблюдатели, граф Фенринг и его леди, были приглашены в этот день в золоченую ложу над треугольной ареной вместе с ближайшими родственниками.

Чтобы отметить рождение на-барона и напомнить всем прочим Харконненам и подданным, кто наследует титул, на Гайеди Прим был объявлен праздник. Старый барон повелел померидианно отдыхать от работ, и не без некоторых усилий главный город семьи Харко был

приведен в веселый вид. Со стен домов свисали флаги, стены домов у Дворцовой дороги поблескивали свежей краской.

Но поодаль от главной улицы граф Фенринг и его леди заметили кучи мусора, бурые стены домов отражались в темных лужах, люди там передвигались с опаской.

Голубой дом барона выглядел безукоризненно, но гости догадывались, какой ценой было достигнуто внешнее совершенство: повсюду виднелась стража, блеск рукояток говорил тренированному взгляду, что оружием пользовались постоянно.

Даже внутри дома, на переходах, кое-где была выставлена стража, проверявшая идущих. Военная подготовка слуг выдавала себя во всем… в походке, в осанке… в том, как внимательно глаза их наблюдали, наблюдали и наблюдали.

— Чувствуется напряженность, — шепнул своей даме граф на тайном языке. — До барона начинает доходить, какой ценой он отделался от герцога Лето.

— Не хотелось бы напоминать тебе древнюю легенду о фениксе, — ответила она.

Они ожидали приглашения на арену в приемной. Зал был невелик, метров сорок длиной, вполовину этого шириной, но наклонные полуколонны по бокам и выгнутая арка потолка создавали впечатление куда более обширного помещения.

— Ах-х-х, вот и барон, — промолвил граф.

Барон шествовал к ним по залу, переваливаясь и раскачиваясь на гравипоплавках, поддерживавших его тушу. Щеки его тряслись, буйки дергались под оранжевым балахоном. На пальцах блестели кольца, поблескивали вплетенные в ткань опасветы.

У локтя барона выступал Фейд-Раута. Его темные волосы были завиты в тесные кольца, неестественно легкомысленные над запавшими глазами. На нем была яркая блуза и брюки в обтяжку, чуть расширявшиеся внизу.

Поглядев на осанку молодого человека, на его переливавшиеся под блузкой мускулы, леди Фенринг подумала: «Этот не позволит себе разжиреть».

Барон остановился перед ними, покровительственно взял Фейд-Рауту за руку и произнес:

— Мой племянник, на-барон Фейд-Раута Харконнен. — Повернув младенчески пухлое лицо к Фейд-Рауте, добавил — Граф и леди Фенринг, о которых я говорил.

Фейд-Раута вежливо склонил голову. Он вглядывался в леди Фенринг. Золотоволосая гибкая женщина, совершенная фигура ее задрапирована изящным, длинным платьем мутно-серого цвета, без украшений. Серо-зеленые глаза ее тоже были обращены к на-барону. Свойственное Бинэ Гессерит ясное спокойствие ее будоражило молодого человека.

— Ум-м-м-м-м-ах-хм-м-м-м, — протянул граф, изучая Фейд-Рауту, — хм-м-м, аккуратный, молодой человек, ах, моя, хм-м-м-м… дорогая? — граф поглядел на барона. — Дорогой мой барон, вы упомянули, что беседовали уже о нас с этим аккуратным молодым человеком. И что же вы сказали ему?

— Я рассказал ему о том великом уважении, которым наградил вас, граф, наш император, — ответил барон, мысленно взывая к племяннику: «Запомни его, Фейд, — убийца с обликом кролика, такие опаснее всего».

— Конечно, — согласился граф и улыбнулся своей даме.

Слова его и поступки показались Фейд-Рауте почти оскорблением. Но упрекнуть было не в чем, явного выпада со стороны графа не было. Молодой человек внимательно глянул на графа: небольшого роста, слабый на вид. Неприятное лицо с заостренными чертами, слишком большие темные глаза. На висках седина. И еще движения… он шевелил то рукой, то головой, говорил в противоположную сторону. Даже уследить было трудно.