Чтение онлайн

С л а в к а. А я-то мечтал.

Т а н я. И у меня была мечта. Кто я? Простая работница совхоза, птичница. Кто ни посмотрит, скажет — замарашка, а я, как Золушка, могу стать королевой.

С л а в к а. А мне бессрочную увольнительную?

Т а н я. Помолчи. Есть наша вина в том, что на базарах спекулянты дерут за одно яичко по пятнадцать копеек? Есть. Судить их, расстреливать — только время тратить. Они, как грибы поганки после дождя, лезут слоями. А вот представь — однажды утром на все рынки, сколько их есть, приезжают груженные ящиками машины. На машинах мы. Граждане! Подходите, покупайте. Десяток яиц двадцать копеек. Тихо, не толкайтесь. Не давите друг друга. И до вечера машины бы шли и шли. Первыми, конечно, целые горы накупят спекулянты. Покупайте, черт с вами. Назавтра опять поток машин. Покупатели

уже спокойнее, не так толкаются, как вчера. А спекулянты все деньги из сберкассы забрали, чтоб скупить побольше. И назавтра опять машины, машины, а я кричу: «Граждане, отныне и до конца года десяток стоит десять копеек». С одного нашего рынка в городе восемнадцать машин «скорой помощи» едва успевают увозить спекулянтов с инфарктами, расстройством желудка и даже потерявших рассудок. Яйца портятся, капитал пропадает, и нет желающих платить дороже десяти копеек. Всеобщий крах спекулянтов. Вот тогда бы я почувствовала себя королевой. Я иду, а мне все улыбаются и не смотрят, что мое платьишко выгорело, на голове платочек за полтину, на ногах кеды с дырками. Приодеться я и после успею, а вот в таком виде чтоб встречали, как знаменитую актрису, этого на всю жизнь хватит. А Краснощеков меня за воровку признал. Вот уж два дня прошло, Софья Михайловна сама меня утешала, велела не обращать внимания, а я не могу успокоиться. Так противно, что на работу через силу хожу.

С л а в к а. Я тебе тоже говорю — плюнь!

Т а н я. Кто я для тебя? Чужая? Посторонняя?

С л а в к а. Самая дорогая. Дороже для меня никого нет.

Т а н я. Как же тогда ты можешь так говорить? Ведь у меня душа одна-единственная. Сегодня в нее мимоходом комок грязи бросят, завтра кованым сапогом залезут, потом кто-нибудь врать заставит. Что же от нее останется? В кого я превращусь? В халду, без стыда и совести, которой на все наплевать. Ты же сам от меня откажешься.

С л а в к а. Ну скажи, что я должен сделать?

Т а н я. Во-первых, будь умным. Во-вторых, терпеливым.

С л а в к а. Танюша, я тебя люблю. Мне нравится, что ты очень трезво рассуждаешь. Но вот эти твои во-первых, во-вторых… Что-то мне от них не по себе.

Т а н я. Что же мне, Славушка, остается делать, если ты не умеешь рассуждать? Приходится и за тебя и за себя думать. Как увижу, что ты можешь за двоих соображать, так перестану.

С л а в к а. Давай поженимся скорее, и я тогда все на себя возьму.

Т а н я. Ну вот, опять я принимайся за то же. Во-первых, всего ты на себя, как ни старайся, не возьмешь, а во-вторых, есть кроме тебя добрые люди. Они мне помогут. (С испугом.) Кто-то идет. Наверное, дядя. Прощай. Уходи. Увидит, будет ругаться. (Скрылась в подъезде.)

Славка убежал за угол дома. Идут К р а с н о щ е к о в и Т е р е н т и й. Оба на «взводе».

Т е р е н т и й (помогает Краснощекову сесть на скамейку). Доковыляли. И никого не встретили. Все чин чином. До постели доберетесь или проводить?

К р а с н о щ е к о в. Что значит проводить? Я сам прекрасно могу. Я же не пьяный. Оставь меня.

Т е р е н т и й. Оставайтесь.

К р а с н о щ е к о в. Все, братец, все. Иди, спи спокойно. Я же сказал — отчаливай.

Т е р е н т и й. Спокойной ночи. (Уходит.)

К р а с н о щ е к о в. Помощник. Как будто я не самостоятельный. Все спят… Все честные труженики. И мои бывшие коллеги. Ох, подлецы, подлецы. Вытурили меня на заклание, а сами остались в городе. Теперь похихикивают ночами в подушки, а днем речи закатывают, в грудь себя колотят. Как это сказала Софья — это не механика, а философия. Удумала! Философия! Ну, пусть философия. Ладно. А я спрошу, кто ее понимает по-настоящему? Кто? Молчите? Замерли?.. Кого я спрашиваю? Ведь никого нет. Пусто. (Пауза.) Немного перебрал снадобье. (Смеется.) До чего же талантлив наш мужик. Терентий, это я про тебя. Ты современный алхимик. (Пауза.) Ушел. (Пауза.) Забрось его голенького на Луну, он и там наплюет на все законы этой самой

вселенной и начнет гнать самогонку из ничего. Из безвоздушного пространства, из метеоритов, из пальца. (Пауза.) Спит милая Маша. Как она меня удивила. Сама, сама хочет быть моей женой. (Плачет.) За что мне такое счастье? Ведь я от радости, от удивления выпил. А что? Кто посмеет сказать, что я день прожил напрасно? Кто? Ну, попробуй! Все же я ученый-птицевод. Но кто бы знал, до чего я ненавижу куриц. В теории, на столе они еще ничего, а в натуре… Более противной твари нет. Чтоб они все передохли. Займусь я ими по-настоящему. Еще многие будут удивляться, многие станут мне завидовать. (Заметив подошедшего Славку.) Ты кто? Дружинник?

С л а в к а. Свистнуть тебя разок, что ли?

К р а с н о щ е к о в (встает). Я тишину не нарушал. Полный порядок. Скажи, разве у вас тоже есть вытрезвитель?

С л а в к а. Есть. Особый. (Показывает кулак.) Мгновенный.

К р а с н о щ е к о в. Давно бы сказали. Предупредили. Ведь не трудно. Как принято у цивилизованных людей. Хоть здесь обойдемся без пятнадцати суток. Даю слово. Ушел. Скрылся. Без шума и скандала. (Взбирается на крыльцо, с трудом открывает дверь.)

Подходит А н и с и м.

А н и с и м. Ты чего тут крутишься?

С л а в к а. Терентий пьяного Краснощекова привел. Тот меня за дружинника принял. Я ему хотел было салазки направить, да пожалел.

А н и с и м (в раздумье). Выходит, на самогонке сошлись. Легко Терентий ключик подобрал. (Строго.) Это не причина тебе около дома отираться.

С л а в к а. Дядя Анисим, ну что ты надо мной строжишься? Я этот случай с Таней вот как переживаю. Может, больше твоего.

А н и с и м. Что ты говоришь? Давно я в театре не был. Как в госпитале поправлялся, водили нас. Ну, изображай, как ты переживаешь.

С л а в к а. Ну как. Не видишь, что ли? (Пауза.) Не сплю. Худею. (Пауза.) Вот только что одной ногой на пороге тюрьмы стоял. И вообще не понимаю, чего с ним цацкаются.

А н и с и м. А ну-ка замолчи.

Из предрассветной дымки появляются С о ф ь я М и х а й л о в н а и О в ч а р о в. Останавливаются.

С о ф ь я М и х а й л о в н а (кладет ему руки на плечи). Простимся. Ты устал. (Поцелуй.) Не провожай. Вечером увидимся?

О в ч а р о в. Непременно.

С о ф ь я М и х а й л о в н а. Если бы ты знал, какая я счастливая. (Поцелуй.) Уходи. (Уходит.)

Овчаров проходит в дом, сделав вид, что не заметил Анисима и Славку.

С л а в к а. Вот тебе и Софья Михайловна.

А н и с и м. Да-а… Думал, гора, а закружилась пушинкой на ветру. Баба всегда остается бабой.

С л а в к а. Должно быть, всерьез это у них. Или нет?

А н и с и м. Разбери. Сдается мне, что дремало-дремало в ней это женское, и разом проснулось. А чем кончится — кто знает. Кто бы ни разбудил малого ребенка, ему любой кажется матерью. Обхватит ручонками, прижмется, а потом только поймет — родной или чужой. Или засмеется, или плачем зальется.

С л а в к а. Хорошо, когда женщина вот так, в один миг полюбит.

А н и с и м. Кому?

С л а в к а. Всем. И ей. Особенно ему. Счастье.

А н и с и м. Значит, ему?

С л а в к а. Еще бы!

А н и с и м. Так вот что я тебе скажу. Ни вечером, ни утром Таню из дому не выманивай.

С л а в к а. Дядя Анисим, мне и так с Таней трудно, да ты еще из меня жилы тянешь. Она королевой собирается быть, возможно, станет, а я дизелист с армейской выучкой. Она меня своими во-первых, во-вторых до испарины доводит. Ты-то хоть поддержи, а когда поженимся…