Чтение онлайн

– Я не буду носить футболку с надписью «Я люблю Нью–Йорк»!

Он усмехается.

– Почему нет? Разве ты не любишь Нью–Йорк?

– Я буду выглядеть как турист, чёрт возьми!

– По крайней мере, ты не будешь выглядеть как жертва убийства.

Не могу отрицать, что он прав. Я неохотно оставляю футболку и снова запираюсь в туалете. Снимаю грязную блузку и надеваю свою новую, до смешного туристическую футболку.

Что ж, могло быть и хуже. По крайней мере, на ней нет изображения яблока. И у меня есть куртка, под которой её можно спрятать.

Я приглаживаю

волосы и наношу новый слой помады. Ещё через минуту я снова чувствую себя почти презентабельно. Я пытаюсь запихнуть блузку в сумочку, но это бесполезно – в мою маленькую изящную сумочку помещается только кошелёк и больше ничего. Думаю, мне придётся её выбросить или держать в руке до конца свидания, что не очень привлекательно.

Я открываю дверь туалета, и Том ждёт там, в лёгкой куртке Thinsulate, скрестив руки на груди. Снова меня поражает, насколько он красив.

Он показывает мне большой палец.

– Отлично смотрится. Жаль только, что я не купил тебе снежный шар со Статуей Свободы в комплект.

– Сколько я должна за футболку? – Эта ужасная вещь, наверное, стоила долларов пятьдесят.

– Не глупи – это мой подарок.

– Что ж, спасибо. – Я поднимаю окровавленную блузку. – Не хочу быть мерзкой, но я не уверена, что с этим делать. Она не помещается в мою сумочку.

Он хлопает по своей куртке.

– У неё огромные карманы. Давай сюда.

Я впечатлена, что его не тошнит от моей пропитанной кровью блузки, что он готов её трогать, и даже рискует испачкать карманы. С другой стороны, он же врач.

– Ты готова? – спрашивает Том. – Если мы пройдём до Шестой улицы, у нас будет выбор из кучи отличных индийских заведений. Если, конечно, ты любишь индийскую кухню…?

– Обожаю, – говорю я.

Он улыбается мне.

– Вот как. У нас есть кое–что общее.

Мы проходим через кофейню, и Том придерживает для меня дверь. Я была на множестве свиданий, но на самом деле редко, когда мужчина придерживает дверь. В довершение ко всему, он ещё и джентльмен.

– Кстати, – говорю я, – я не хочу, чтобы ты думал, что у меня постоянно идёт кровь из носа.

– Рад это слышать. – Он задумчиво склоняет голову. – Хотя это был впечатляющий спонтанный эпистаксис. Я имею в виду, что в кофейне было не так уж сухо. Надеюсь, ты не ковыряла в носу.

Хотя он поддразнивает меня, моё лицо заливается краской.

– Нет.

– Я помню, как при нашей первой встрече у тебя было… – Он касается своего лба в том месте, где я привлекательно хлестала кровью на нашей первой встрече. – Ты знаешь…

Может, стоит быть честной. Он же должен что–то подозревать, и лучше, чтобы он знал правду, чем думал, что я ковыряюсь в носу.

– На самом деле, у меня лёгкое нарушение свёртываемости крови.

– Да? – Его чёрные брови взлетают вверх. – Болезнь фон Виллебранда? Дефицит фактора X? Фактора II?

– Болезнь фон Виллебранда, – подтверждаю я, прежде чем он продолжит гадать. Я слегка впечатлена – даже мой терапевт, казалось, мало что о ней знал. Ему пришлось гуглить прямо при мне.

– Это самое распространённое наследственное нарушение

свёртываемости крови. – Он виновато ухмыляется. – Извини, я немного ботан в этих вопросах. В медицинском институте я всегда был тем парнем, который знал гораздо больше, чем требовалось для экзамена. Но иногда это действительно полезно в работе.

Том не похож на ботаника. На самом деле он кажется почти идеальным, и это даже раздражает. Он красив, явно очень умён, обаятелен и к тому же врач. Конечно, после того, что случилось с Бонни, я немного настороженно отношусь к идее встречаться с врачом, хотя теперь я убеждена, что тот парень лгал не только о своей профессии, но и обо всём остальном. В любом случае большинство женщин не испытывают неприязни к врачам.

Но ему за тридцать, и он всё ещё одинок. Значит, с ним что–то не так. Вероятно, серьёзные проблемы с обязательствами, как у половины других холостяков за тридцать.

Мы подходим к индийскому ресторану, и Том снова придерживает для меня дверь. Я наблюдаю за всем, что он делает, выискивая привычные тревожные сигналы. Он не отказывается сесть на первое попавшееся место, куда нас приводят, потому что он должен сидеть строго на севере или что–то в этом роде, он не проверяет все столовое серебро на предмет дефектов, а когда мы садимся, он не заявляет, что в ресторане странный запах и нам нужно немедленно уходить. Он даже отодвигает для меня стул, что очень мило.

– У тебя очень хорошие манеры, – говорю я ему.

Он выглядит довольным комплиментом.

– Меня воспитала мама.

О, маменькин сынок. Я жду какого–нибудь пространного монолога о его святой матери и о том, что ни одна женщина никогда не сравнится с ней. Но этого не происходит. Он по–прежнему удручающе идеален.

– Вы близки с матерью? – спрашиваю я.

Он пожимает плечом.

– В какой–то степени. Мой отец умер от сердечного приступа, когда я учился в старших классах, так что с тех пор мы с ней одни.

– О… – Я прикрываю рот рукой. – Мне так жаль. Мой отец умер от сердечного приступа несколько лет назад, и это было так внезапно и разрушительно. Должно быть, в таком юном возрасте это было ещё тяжелее.

– Да, – говорит он, хотя его челюсть напрягается. Понятно, что он не горит желанием говорить о смерти отца на первом свидании, и я не могу его винить. Пора сменить тему.

– Итак, – говорю я, – где ты работаешь?

– В Нью–Йоркском университете.

Отлично – недалеко от моей квартиры.

– И какая у тебя специализация?

Он колеблется, как будто не уверен, что хочет мне сказать.

– Я патологоанатом.

– Патологоанатом? Разве это не тот врач, который целыми днями режет мёртвые тела?

Он хмурится, делая маленький разрыв в салфетке перед собой.

– Это не всё, что делает патологоанатом, знаешь ли. Если у тебя опухоль и врач берёт биопсию, патологоанатом – это тот, кто смотрит на неё под микроскопом и говорит, есть ли у тебя рак или нет.

– О. – Мои щёки пылают. – Извини. Так… это то, чем ты занимаешься? Смотришь на образцы опухолей под микроскопом?