Ассы в деле
Шрифт:
Говарт посмотрел на кибертехника.
– Вы знаете, так трудно писать стихи. Особенно если вы - кукла в чужих руках, или если притворяетесь кем-то другим.
– Ты не представляешь, как трудно на самом деле писать стихи, - сказал доктор Воннел поглядывая на террассу и деревья за которыми скрывался дом возлюбленной Питера.
– Но ведь вы - человек, - заметил собеседник, - вы умеете любить, по особому чувствовать, вы творите высокое, доброе, вечное.
– Мы? Ты слишком хорошего о нас мнения. Во всяком случае, обо мне.
Воннел уже успел пожалеть о том, что предложил Питеру явиться под окна его
Проблемой был Шекспир. Его стихи уже не годились. Грейс их уже слышала.
– Жаль, - сказал Питер.
– Я почему-то решил, что все люди хоть время от времени пишут стихи.
– Ну, - смутился Воннел, - я тоже это... Иногда бывает. Иначе бы я не предложил.
Продолжая краснеть, он достал коммуникатор.
– У меня есть несколько заготовок, их можно объединить, убрать всё лишнее, кое-чего добавить. Я тут в дороге накидал пару удачных метафор.
Будучи человеком тактичным, Воннел справедливо полагал, что худшее, что можно услышать от незнакомого человека, это "сейчас я вышибу твои мозги" и "а давайте я прочитаю вам свои стихи". Причем были случаи, когда первая фраза произносилась через некоторое время после второй.
– Сколько времени это займет?
– Я думаю, около часа.
Питер забеспокоился.
– Понимаю, что на это нужно время, что искусство не создаётся в моновение ока, но я надеюсь вы знаете, что делаете.
– У меня пока нет иных вариантов.
Они сидели в арт-кафе, в окружении нескольких десятков художников, композиторов и писателей. Скрип множеств карандашей на планшетах сливаясь напоминал шум дождя, от чего обстановка в становилась еще более творческой. Тут было дымно от крепких сигарет, и временами кто-то выходил подышать свежим воздухом, бережно подняв над полом конец длинного шарфа. Не нашлось бы в этой части Нью-Анджелеса места более удобного для Художника.
Воннел работал не поднимая глаз, входил в образ, старался не забыть все то, что узнал о жизни тау-скульптурианцев за те часы что провел в обществе одного из них. Наконец всё было готово и он протянул коммуникатор Питеру. Тот несколько минут смотрел на экран и взгляд его становился все более обеспокоенным.
– Что? Так плохо? Я что-то упустил?
– Напротив, всё замечательно, у меня даже появилась надежда, что это может сработать, - единорог слабо улыбнулся, - Только я боюсь, что растеряюсь и забуду текст. Его так много, а времени чтобы выучить так мало. К тому же, когда я волнуюсь, все нужные слова вылетают из головы. С вами такое бывало?
– Нет, - соврал Воннел.
Кто-то из них должен был быть сильным.
– Что будем делать? Близится вечер, мое время иссякает.
– Есть одна идея, - сказал Воннел, вдруг вспомнив кусты в верхней части террасы.
– Насколько я помню, в посольствах глушат или перехватывают сигналы, так?
Питер пожал плечами. Он никогда не работал в посольстве.
– ... и тогда из кубрика вынырнула обезьяна и натруженной рукой протянула мне томик "Гамлета", - сказал капитан,
хотел было продолжить, но напоролся взгляд Боузера.– Сэр, - сказал Боузер, - вы должны рассказать все, что знаете об этой кукле.
– Я проверила все древние культы всех известных нам планет, - сказала Нина, - Нигде нет ничего подобного. Она немного похожа на знак объявления войны или кровной мести у рикаторанцев, но их цивилизация вымерла когда вендетта выкосила всех солдат, друзей солдат и друзей друзей солдат.
Капитан Говард имел странную особенность: когда от него требовалось вынырнуть в реальный мир, глаза его закатывались, иногда в противоположных направлениях. Когда он не мог ответить на вопрос, он пытался заснуть, либо уводил тему в сторону. Однажды, прижатый к стене, в отчаянии он стал рассказывать о том, в чем смысл жизни, но последние несколько слов произнес на мегрельском, коего Нина не знала.
Но сегодня капитан повел себя иначе:
– Это же театр, друзья. Как-то очень давно я был в последнем в мире театре кукол.
– Как вы туда попали?
– спросил Боузер.
– Ну, если вы действительно хотите услышать про то как умер Васкес и при чем тут медленные кольца...
– Нет, - спохватился Боузер.
– Покороче, что такое театр, насколько эти твари опасны и как нам туда добраться.
Капитал улыбнулся.
– Ну, вряд ли они могут быть опасны. Самый молодой из них, прежде чем надеть на руку Пульчинеллу, сначала надевал саму руку.
– Что это за клички: Пуличио, Коломбо?...
– Ладно Боуз, - сказала Нина и махнула рукой, - Я уже знаю где искать. Дадим капитану поспать.
– Да, да. Я давно не спал. Если б вы знали, как давно.
Цветы акации сине-розовым облаком застилали Воннелу обзор. Он сидел в кустах, положив перед собой планшет со стихами, которые казались ему уже не такими плохими. Да и вообще у него вдруг возникла надежда, что всё получится. Слишком много стараний было вложено, и даже не в само предприятие по спасению единороговой жизни, а в строки. Поэтом он был дурным, и иллюзий особых на этот счёт не питал. Но в строках, что предстояло прочесть Питеру, он собрал все лучшее, что у него было, всю боль через которую прошёл в поисках взаимности.
Один уборщик мог бы рассказать доктору, что в одной из прошлых жизней он был рыцарем утратившим надежду на Грааль. Тот рыцарь всех прочих искателей считал выдумщиками или шарлатанами. И если уж кто из них и находил нечто якобы нужное, то уж точно не от большой любви и веры, а по обману, отчаянию или за неимением лучшего. Доказательством чему были сотни зубовь Святого Петра разбросанные по монастырям от Месопотамии до Фландрии.
Но сегодня всё будет иначе. Он станет если уж не поэтом и любовником, то лучшим в мире суфлером.
Питер ходил взад и вперед под увитым виноградником балконом, смахивал золотистый пот с прекрасного чела, что-то бормотал себе под нос.
– Я болен, Воннел, я болен.
– Вы влюблены, друг мой, вы влюблены, - шептал ему Воннел из кустов. Он смотрел на единорога как старший брат на младшего, тоже подхватившего ветрянку, - Вы ведете себя как обычный юный страдалец.
– Приступы паники. Это же психиатрия! У вас бывало подобное?
– Да, - подумав, признался доктор.
– Что мне делать, Боже мой, что мне делать?!