Виллет
Шрифт:
– Лежи до вечера. Перед уходом мой мальчик оставил распоряжение на этот счет, а уж он-то знает, что говорит, и не потерпит своеволия. Скоро принесут завтрак.
Завтрак она принесла собственноручно, не доверив меня слугам, а пока я ела, сидела на кровати. Сейчас даже среди уважаемых друзей и дорогих сердцу знакомых найдется не много таких, кому мы с радостью позволим сидеть рядом, наблюдать, ухаживать, находиться в непосредственной близости сиделки к больному. Далеко не каждый друг обладает таким добрым взглядом, далеко не всякое присутствие доставляет облегчение, но миссис Бреттон, как и прежде, принесла с собой спокойствие, заботу и утешение. Еда и напитки никогда не радовали меня так, как поданные ее руками. Не помню случая, чтобы появление крестной матушки не обрадовало. Наши натуры обладают симпатиями и антипатиями в равной мере странными. Существуют люди, которых мы интуитивно
– С удовольствием принесла бы сюда рукоделие и просидела с тобой весь день, если бы безжалостный Джон Грэхем не наложил вето на мое намерение. «Итак, мама, – сказал он, уходя, – постарайся не замучить крестную дочь сплетнями». Приказал сидеть в своей комнате, чтобы избавить тебя от моего великолепного присутствия, и заявил, что, судя по твоему виду, Люси, у тебя случился нервный срыв. Это правда?
Я ответила, что не знаю, в чем заключается болезнь, но что в последнее время действительно страдала от странных проблем с сознанием. Распространяться на эту тему не хотелось, поскольку подробности пережитого относились к той части существования, которой я не собиралась делиться ни с кем – даже с крестной матушкой. В какую далекую, неведомую страну завело бы подобное признание эту здоровую, безмятежную натуру! Мы с миссис Бреттон отличались друг от друга как курсирующий по спокойному морю величавый корабль с умелой командой под управлением веселого, бравого, отважного и дальновидного капитана от спасательной лодки, почти весь год одиноко пролежавшей в старом сарае. Воду несчастное суденышко видит лишь тогда, когда волны вздымаются до облаков, а в море правят опасность и смерть. Нет, корабль «Луиза Бреттон» никогда не выходил из гавани в бурю, его команда не знала жестоких испытаний, а потому много раз тонувший моряк со спасательной лодки полагается на собственный ум и не ждет помощи со стороны.
Миссис Бреттон ушла, а я осталась лежать в душевном покое, радуясь, что утром Грэхем обо мне вспомнил.
День тянулся медленно, но мысль о грядущем вечере скрашивала одиночество, не позволяя скучать, к тому же я все еще чувствовала себя слабой и радовалась отдыху. Когда миновали утренние часы, это беспокойное время прошло, внушающее даже свободным людям ощущение необходимой деятельности, смутных обязательств и требующих решения задач, тихий день приглушил на лестнице и в комнатах деловитый топот горничной, я погрузилась в приятную дремоту.
Спокойная маленькая комната напоминала пещеру в море. Цвета здесь ограничивались белым и светло-зеленым и напоминали пену и воду в глубине. Белые карнизы были украшены завитушками в форме раковин, а на потолке, по углам, то ли плыли, то ли летели белые дельфины. Даже единственное яркое пятно в виде красной подушечки для булавок напоминало коралл, а темное мерцающее зеркало могло бы отражать русалку. Закрыв глаза, я слышала, как стихающий ветер бьется о фасад дома, словно иссякшая волна о подножие скалы, как ветер уходит вдаль, словно отлив отступает от берега небесного мира – такого высокого, что смятение грандиозных волн, неистовство яростных бурунов звучало в этом подводном доме совсем тихо и напоминало невнятное бормотание или колыбельную песню.
В мечтах незаметно настал вечер. Марта принесла свечу и помогла мне одеться. Я чувствовала себя значительно лучше, чем утром, и самостоятельно спустилась в голубую гостиную.
Оказалось, что доктор Джон закончил обход пациентов раньше, чем обычно. Едва войдя в комнату, я сразу заметила его фигуру: он стоял в нише окна, прямо напротив двери, и при тусклом свете угасающего дня читал мелкий газетный шрифт. Камин ярко горел, однако лампа стояла на столе незажженной, и чай еще не подали.
Что касается миссис Бреттон – моей активной крестной матушки, – которая, как выяснилось позднее, весь день провела на воздухе, то она полулежала в своем любимом глубоком кресле и дремала. Увидев меня, Грэхем сразу подошел, причем очень осторожно, чтобы не разбудить спящую, и, пригласив меня присесть возле окна, тихо заговорил. Глубокий голос никогда не звучал резко, а сейчас казался намеренно приглушенным, чтобы продлить, а не нарушить сон.
– Здесь очень спокойно. Не знаю, удалось ли вам рассмотреть дом во время прогулок. С дороги
его, конечно, не видно. Выйдя за ворота, через милю надо свернуть на тропинку, которая вскоре превратится в широкую аллею и через луг и рощу приведет сюда, к самой двери. Дом не новый – скорее даже старинный особняк. Его прозвали Террасой, потому что фасад возвышается над широкой, покрытой дерном площадкой, откуда ступени ведут по травянистому склону к аллее. Посмотрите! Поднимается луна! Как красиво она просвечивает сквозь стволы деревьев!Разве когда-нибудь луна выглядела некрасивой? Красная, словно пламя, она поднялась над склоном, на наших глазах стала золотой и вскоре чистой, без единого пятнышка, вознеслась на безмятежное небо. Умиротворил лунный свет доктора Бреттона или опечалил? Настроил ли на романтический лад? Думаю, да. Обычно не склонный к проявлению чувств, сейчас, глядя на безупречный диск, он вздохнул тихо, почти незаметно. Не оставалось сомнений относительно причины или значения вздоха: я знала, что рожден он красотой, а адресован Джиневре, – и, понимая это, сочла своего рода долгом произнести имя, о котором он думал. Конечно, доктор Джон был готов к обсуждению: в лице читался интерес, подтвержденный массой вопросов и комментариев. Напор чувства и красноречия сдерживался, пожалуй, лишь смущением и боязнью начать разговор. Я могла принести пользу одним-единственным способом: избавить собеседника от неловкости. Достаточно произнести имя идола, чтобы свободно полилась нежная песнь любви. Я придумала удачную первую фразу: «Вам известно, что мисс Фэншо отправилась в путешествие с четой Чолмондейли?» – и уже открыла рот, чтобы начать, когда доктор Джон сел рядом, нарушив мои планы, и, спрятав чувства в карман, заговорил на другую тему:
– Сегодня утром я первым делом отправился на рю Фоссет, чтобы сказать кухарке, что вы в безопасности и в хороших руках. Представьте себе: оказалось, что она до сих пор не заметила вашего отсутствия. Думала, что вы по-прежнему в большой спальне. Заботливая служанка и прекрасный уход!
– О, все это вполне объяснимо. Готон все равно не смогла бы сделать ничего другого, кроме как принести чашку ячменного отвара и кусочек хлеба. Но за последнюю неделю я так часто отказывалась и от того, и от другого, что доброй женщине надоело напрасно бегать из кухни жилого дома в школьную спальню, и она приходила лишь раз в день, чтобы поправить постель. Думаю, однако, что с радостью приготовила бы для меня бараньи котлеты, если бы я смогла их съесть.
– О чем думала мадам Бек, оставляя вас в одиночестве?
– Она же не могла предвидеть, что я заболею.
– Вы много страдали? Как ваша нервная система?
– Не знаю, что там с моей нервной системой, но настроение было ужасным.
– Что лишает меня возможности использовать лекарства. Исправить настроение медицина не способна. У порога ипохондрии врачебное искусство пасует: заглядывает в камеру пыток, но ничего не может сделать и даже сказать. Способно помочь лишь жизнерадостное общество. Вам не следует оставаться в одиночестве и нужно как можно больше двигаться.
За полезными советами последовала исполненная понимания пауза. Я подумала, что рекомендации прозвучали уместно, не выходя за рамки безопасности обычаев и непогрешимости традиций.
– Мисс Сноу, – опять заговорил доктор Джон, к моему огромному облегчению оставив тему здоровья и моей нервной системы, – позвольте спросить: вы католичка?
Я очень удивилась:
– Католичка? Нет! Откуда такая мысль?
– Дело в способе, которым вас поручили мне вчера вечером…
– Меня вам поручили? Ах да, конечно! Я ведь до сих пор не знаю, как я сюда попала.
– Должен признаться, при обстоятельствах, немало меня озадачивших. Вчера я весь день провел в наблюдении за исключительно интересным клиническим проявлением. Болезнь редкая, а лечение сомнительное. Подобный, но еще более острый случай довелось видеть в парижском госпитале. Впрочем, это вас не заинтересует. Наконец смягчение основных симптомов (в том числе и острой боли) позволило мне уйти, и я отправился домой, из-за непогоды – кратчайшим путем, через нижний город. Проезжая мимо принадлежащей общине бегинок старинной церкви, при свете фонаря в глубокой арке входа увидел священника, который что-то пытался поднять со ступеней. Света фонаря было достаточно, чтобы рассмотреть лицо. Этого святого отца я часто встречал у постелей больных, как богатых, так и бедных, но гораздо чаще – бедных. Мне он кажется человеком достойным – гораздо лучше большинства представителей своего сословия в этой стране, причем во всех отношениях: как осведомленности, так и преданности долгу. Наши взгляды встретились, и он сделал знак остановиться. В его руках оказалась женщина – без сознания. Я спешился.