Чтение онлайн

Выйдя из галереи, я поинтересовалась, что он думает о Клеопатре (прежде повеселив рассказом о том, как профессор Эммануэль отправил меня прочь, и показав милую серию рекомендованных моему вниманию картин).

– Фу! – воскликнул брезгливо Грэхем. – Моя матушка выглядит значительно лучше. Слышал, как французские франты называли Клеопатру le type du voluptueux [182] . Если так, то готов утверждать, что le voluptueux не в моем вкусе. Сравните эту мулатку с Джиневрой!

Однажды утром миссис Бреттон торопливо вошла в мою комнату

с требованием открыть ящики и показать все свои платья, что я и сделала без единого возражения.

Пересмотрев все, крестная категорично заключила:

– Сплошь старье. Нужно сшить новое.

Она ушла, но вскоре вернулась с портнихой, чтобы та сняла мерки, и заявила:

– Позволь мне в этом небольшом деле следовать собственному вкусу.

Прошло два дня, и явилось розовое платье!

– Это не для меня, – возразила я поспешно, решив, что скорее надену кимоно, чем эту розу с торта.

– Посмотрим-посмотрим, – спокойно сказала миссис Бреттон и с решительностью добавила: – Помяни мое слово: уже сегодня вечером наденешь.

Я была уверена, что это невозможно, что никакой человеческой силы не хватит, чтобы засунуть меня в шедевр французской моды – розовое платье! Я не знала его, оно не знало меня – зачем нам взаимодействовать?

Тем временем крестная матушка провозгласила, что вечером мы втроем: она, я и Грэхем – идем на концерт. Это грандиозное событие состоится в большом зале Главного музыкального общества. Выступят лучшие студенты консерватории, затем ожидается благотворительная лотерея (au benefice des pauvres [183] ). А главное, в зале будут присутствовать король, королева и принц Лабаскура. Прислав билеты, Грэхем уделил особое внимание туалетам, дабы не оскорбить взоры высочайшего семейства, а также потребовал пунктуальности – мы должны быть готовы ровно к семи часам.

Около шести меня отвели наверх, и хоть без применения грубой силы, но пришлось подчиниться чужой воле и позволить облачить мое тщедушное тело в розовое платье, слегка смягченное черной кружевной накидкой. Меня провозгласили en grande tenue [184] и попросили посмотреть в зеркало. Я сделала это со страхом и дрожью, а отвернулась и вовсе в ужасе.

Часы пробили семь. Мы с миссис Бреттон спустились в гостиную, где уже ожидал Грэхем. В коричневом бархатном платье крестная матушка выглядела особенно импозантно. Прячась в ее тени, я завидовала пышным величественным складкам тяжелой темной ткани. Взглянув на Грэхема, я подумала: «Надеюсь, он не решит, что выставляю себя напоказ, дабы привлечь внимание».

– Вот цветы, Люси.

Он подал мне букет, а внимание к платью ограничилось приятной улыбкой и довольным кивком, отчего чувство стыда моментально испарилось, равно как и страх показаться смешной. Платье было сшито с чрезвычайной простотой: без оборок и воланов, – пугала лишь легкость ткани и яркость цвета, но поскольку Грэхем не нашел в них ничего предосудительного, мой взгляд тоже скоро смирился.

Полагаю, тем, кто каждый вечер посещает места светских развлечений, труднее проникнуться праздничным духом оперы или концерта, чем тем, для кого подобные события большая редкость. Не уверена, что ожидала получить от концерта наслаждение, так как весьма смутно представляла его суть, однако получила удовольствие уже от самой поездки. Уютное тепло закрытого экипажа в холодный, хотя и ясный, вечер; радость тесной дружеской компании; мерцание звезд сквозь высокие деревья аллеи; их яркий свет в темном небе на загородном шоссе. Торжественный проезд через городские ворота с горящими фонарями и стражей, инсценировка проверки, которой мы якобы подверглись и которая немало нас позабавила, – все эти милые мелочи оказались для меня совершенно новыми, а оттого особенно очаровательными и возбуждающими. Не знаю, какая часть их притягательности объяснялась дружеской атмосферой: доктор Джон и его матушка пребывали в наилучшем расположении духа, всю дорогу шутливо спорили между собой, а со мной обращались так, словно считали членом семьи.

Путь наш лежал по лучшим улицам Виллета –

ярко освещенным и куда более оживленным, чем в разгар дня. Как сияли витрины магазинов! Как радостно, весело и обильно тек по широкой мостовой праздничный поток! Глядя на счастливую картину, я вдруг вспомнила рю Фоссет. Защищенный высокой стеной сад, школьное здание с темными просторными классами, где в этот самый час обычно бродила в полном одиночестве, глядя на звезды сквозь высокие незанавешенные окна и слушая доносившийся из столовой голос чтеца, монотонно произносивший слова из религиозной книги. Скоро опять придется бродить и слушать: отрезвляющая тень будущего своевременно легла на сияющее настоящее.

Мы уже влились в поток двигавшихся в едином направлении экипажей и скоро заметили впереди сияющий фасад великолепного здания. О том, что предстоит увидеть внутри, я имела лишь смутное представление, так как еще ни разу в жизни не переступала порога общественного увеселительного заведения.

Под широким портиком, среди плотной шумной толпы мы вышли из экипажа. Дальше помню только, как поднималась по грандиозной лестнице – широкой, пологой, покрытой мягким алым ковром, – что вела к торжественно закрытой высокой двустворчатой двери, также обитой алой тканью.

Я не заметила, каким чудом дверь распахнулась: доктор Джон что-то для этого сделал, – и перед нами предстал огромный зал. И закругленные стены, и потолок в виде купола показались мне сделанными из чистого золота (с таким мастерством они были покрашены). На золотом фоне красиво выделялись карнизы, желоба и гирлянды – или яркие, как отшлифованное золото, или белоснежные, как гипс, или сплетенные в венки из золотых листьев и белых лилий. Все остальное убранство – шторы, ковры, кресла – было выдержано в едином алом цвете. Из центра купола спускалась ослепительно сияющая масса горного хрусталя, переливающаяся гранями, истекающая каплями, сверкающая звездами, роскошно усеянная россыпями драгоценных камней и фрагментами трепетных радуг. Это была всего лишь люстра, читатель, но мне она показалась волшебной, словно изготовил ее восточный джинн. Я почти искала взглядом огромную темную заоблачную руку: руку раба лампы, охраняющего чудесное сокровище воздушного ароматного купола.

Мы куда-то шли – я не понимала, куда именно, – и вдруг, свернув за угол, встретили группу, которая продвигалась в противоположном направлении. И сейчас помню, какое впечатление произвела: представительная леди средних лет в темном бархате, похожий на нее красивый стройный джентльмен и особа в розовом платье с черной кружевной накидкой.

Я увидела всех троих и на миг приняла за незнакомцев, получив таким образом возможность бесстрастно оценить каждого. Однако не успело впечатление закрепиться, как его рассеяло понимание, что я смотрю в большое зеркало между двумя колоннами и вижу нашу троицу. Так в первый и единственный раз в жизни мне выпал шанс увидеть себя со стороны. Обсуждать результат не стоит. Не польстив, он принес разочарование и сожаление. И все-таки в конечном счете я должна испытывать благодарность. Могло быть и хуже.

Мы разместились в креслах, откуда смогли увидеть весь обширный и сверкающий, но теплый и жизнерадостный зал. Он уже был заполнен, причем прекрасной публикой. Не могу утверждать, что женщины отличались красотой, однако платья их выглядели безупречно. Непривлекательные в домашней обстановке иностранки умеют великолепно появиться на публике. Каким бы бесцеремонным и резким ни казалось их поведение дома, в пеньюаре и папильотках, для торжественного выхода неизменно были припасены и грациозный поворот головы, и плавное движение рук, и задумчивое выражение глаз, и элегантное очертание губ – очевидно, хранимые вместе с изящным туалетом и с ним же надеваемые.

Там и здесь взгляд останавливался на образцах красоты особого стиля – наверное, невиданной в Англии: крепкой, прочно сложенной, скульптурной. Эти фигуры лишены углов. Мраморные кариатиды почти так же гибки и пластичны. Богиня Фидия не превзойдет совершенство этого неподвижного, величавого, полного достоинства стиля. Подобные черты придают своим мадоннам фламандские живописцы: классически правильные, но округлые, четкие, но вялые. А что касается глубины невыразимого спокойствия, бесстрастного умиротворения, то сравниться с ними способен лишь полярный снежный простор. Женщины такого типа не нуждаются в украшениях и редко их носят. Прямые волосы и гладкие прически обеспечивают достаточный контраст с еще более гладкими щеками и безмятежным лбом. Платье не может выглядеть слишком простым; округлые руки и безупречная шея не требуют ни браслета, ни ожерелья.