Чтение онлайн

Картины – действительно безобразные – представляли собой серию из четырех полотен, озаглавленную в каталоге «La vie d’une femme» [175] , и были написаны в странном стиле: вялом, лишенном жизни, бледном и формальном. Первое полотно представляло девушку, выходящую из церкви с молитвенником в руке, в очень строгом платье, с опущенным взглядом и плотно сомкнутыми губами – образ отвратительной юной лицемерки. Второе называлось «Mariee» [176] и изображало особу в длинной белой фате, преклонившую колени в своей комнате, на скамеечке для молитвы, плотно, палец к пальцу, сжав ладони, мерзко закатив глаза, так что остались видны одни белки. На третьем – «Jeune Mere» [177] – женщина печально склонилась над толстым рыхлым ребенком с похожим на больную полную луну лицом. Четвертое называлось «Veuve» [178]

и демонстрировало женщину в трауре, которая держала за руку девочку – тоже в черном платье. Обе сосредоточенно рассматривали элегантный французский памятник, воздвигнутый в углу неизвестного кладбища. Все четыре ангела выглядели серыми и мрачными, как грабители; холодными и вялыми, как призраки. Разве можно жить с такими женщинами – неискренними, бескровными, безмозглыми ничтожествами с дурным нравом? Они ничем не лучше ленивой гигантской Клеопатры.

Трудно было долго смотреть на эти шедевры, а потому как-то само собой получилось, что я отвернулась и принялась разглядывать галерею.

Напротив царицы, от которой меня прогнали, к этому времени уже собралась целая толпа. Почти половину ее составляли леди, однако позднее месье Поль объяснил мне, что все это дамы, которым позволено рассматривать то, на что ни одна девушка не смеет даже взглянуть. В ответ я прямо заявила, что не могу согласиться с этой теорией, поскольку не вижу в ней смысла, однако месье Поль с обычной категоричностью приказал мне замолчать и немедленно осудил невежественное безрассудство. Должно быть, никогда прежде на профессорскую кафедру не поднимался более деспотичный человек. Кстати, я заметила, что сам он смотрел на запретную картину очень долго и с явным интересом, не забывая, впрочем, время от времени поглядывать в мою сторону, чтобы убедиться, выполняю ли я приказ и не нарушаю ли установленных границ. Спустя некоторое время он снова оказался рядом и пожелал узнать, не болела ли я, по виду решив, что болела.

– Да, но теперь уже совсем здорова.

– А где проводили каникулы?

– Главным образом на рю Фоссет, а потом у мадам Бреттон.

– Довелось слышать, что на рю Фоссет вы оставались в одиночестве. Так ли это?

– Не совсем. Со мной жила слабоумная Мари Брок.

Месье Поль Эммануэль пожал плечами, а на лице его отразились разнообразные, причем противоречивые, чувства. Он хорошо знал Мари Брок, поскольку ни один урок в третьем отделении (здесь учились самые слабые ученицы) не проходил без того, чтобы она не вызвала острый конфликт несовместимых впечатлений. Внешность, отвратительные манеры, часто неуправляемый нрав раздражали профессора, внушая сильнейшую антипатию, что случалось всякий раз, когда кто-то оскорблял его вкус или угнетал волю. С другой стороны, несчастье ученицы взывало к терпению и состраданию – чувствам, которыми месье Поль не мог пренебречь, – поэтому почти ежедневно происходили битвы между гневом и отвращением, с одной стороны, и жалостью и справедливостью – с другой. К чести профессора следует подчеркнуть, что первая пара чувств побеждала крайне редко. Впрочем, когда это случалось, проявлялись опасные стороны характера. Страсти кипели бурно, симпатии и антипатии выражались ярко, а та сила, которую ему приходилось применять, чтобы совладать и с тем, и с другим, ни в малейшей степени не скрывала от глаз внимательного наблюдателя истинного накала чувств. При такой душевной организации легко предположить, что профессор не возбуждал в обычных умах ничего, кроме ужаса и неприязни. И все же бояться месье Поля было бы ошибкой: ничто не подводило его так близко к ярости, как дрожь испуганного, растерянного существа, и в то же время ничто не успокаивало так, как смягченная добротой уверенность. Однако для проявления столь похвальных качеств требовалось глубокое понимание его характера, отличавшегося редкой сложностью и с трудом поддававшегося разгадке.

– И как же вы ладили с Мари Брок? – осведомился профессор после длившегося несколько минут молчания.

– Месье, старалась изо всех сил, но жить вдвоем с ней было нестерпимо!

– Значит, у вас слабое сердце! Не хватает мужества и, возможно, сострадания – качеств, необходимых для сестры милосердия.

Он был по-своему религиозен: католическое учение о самоотречении и самопожертвовании рождало отклик в пылкой душе.

– Право, не знаю. Ухаживала я за Мари преданно и добросовестно, однако, когда ее забрала тетушка, ощутила глубокое облегчение.

– Ах, так вы эгоистка? Есть женщины, способные нянчить целый госпиталь подобных несчастных пациентов. Вы бы смогли?

– А вы сами, месье?

– Женщины, достойные этого высокого звания, обязаны бесконечно превосходить наш подверженный ошибкам, самовлюбленный пол в способности выполнять обязанности подобного

свойства.

– Я мыла ее, содержала в чистоте, кормила и даже пробовала развлекать, но вместо того, чтобы разговаривать, она лишь корчила отвратительные гримасы.

– Считаете, что творили великие дела?

– Нет, просто делала все, на что хватало сил.

– Значит, сил оказалось немного, если заболели от ухода за одной слабоумной ученицей.

– Не от этого, месье. Случилась лихорадка, нервный срыв.

– Vraiment? Vous valez peu de chose! [179] Вы не созданы героиней: вам не хватает мужества, чтобы пережить одиночество, зато хватает безрассудства хладнокровно рассматривать изображение Клеопатры.

Было бы легко ответить на враждебный, насмешливый тон маленького человечка вспышкой гнева, однако я никогда еще на него не сердилась и не испытывала желания начинать.

– Клеопатра! – спокойно повторила я. – Но месье тоже смотрел на нее. Что же он думает?

– Cela ne vaut rien [180] , – ответил он запальчиво. – Une femme supebe – une taille d’imperatrice, de formes de Junon, mais une personne don’t je ne voudrais ni pour femme, ni pour fille, ni pour soeur. Aussi vous ne jeterez plus un seul coup d’oeil de sa cote [181] .

– Но, пока месье говорил, я уже успела много раз на нее посмотреть: из этого угла отлично видно.

– Немедленно отвернитесь к стене и рассматривайте четыре сцены из жизни женщины.

– Простите, месье Поль, они слишком безобразны, но если вас восхищают, могу освободить место и оставить наедине с картинами.

– Мадемуазель, вы, дочери протестантизма, не устаете поражать: беспечные англичанки, ходите среди раскаленных железных лемехов и не обжигаетесь, – возразил профессор с полуулыбкой, больше похожей на угрюмую гримасу. – Наверное, если некоторых из вас бросить в печь Навуходоносора, вы и оттуда выйдете, не ощутив запаха пламени.

– Не согласится ли месье отодвинуться на дюйм в сторону?

– На что смотрите сейчас? Неужели в той группе молодых людей узнали знакомого?

– Кажется, так и есть. Да, точно. Вижу человека, которого знаю.

Голова, которую я заметила, не могла принадлежать никому другому, кроме отважного полковника Альфреда де Амаля. До чего законченная, безупречная прическа! До чего аккуратная, изящная фигура! До чего женственные ноги и руки! А поднятый к глазу лорнет! С каким глубоким восхищением полковник рассматривал Клеопатру и потом восторженно обменивался впечатлениями с участливым спутником! О, человек глубоких чувств! О, истинный джентльмен превосходного вкуса и такта! Я наблюдала за ним минут десять и пришла к выводу, что смуглая пышная Венера Нила тронула его до глубины души. Меня настолько заинтересовали его манеры, я до такой степени погрузилась в определение характера по взглядам и движениям, что на время даже забыла о месье Поле, а когда обернулась, его уже не было: возможно, его щепетильность пережила из-за моего поведения новый шок, заставив удалиться.

Настроенный на поиск взгляд наткнулся не на профессора, а на совсем другую фигуру, хорошо заметную в толпе благодаря росту и осанке. В мою сторону направлялся доктор Джон, всем своим видом настолько же непохожий на темного, едкого, язвительного маленького профессора, насколько яблоки Гесперид не похожи на ягоды терновника в диких зарослях, насколько отважный, но сговорчивый араб не похож на грубого и упрямого викинга. Он искал меня, однако еще не успел заглянуть в тот угол, где я оказалась по воле строгого учителя. Мне хотелось продолжить наблюдение, и я не подала знака.

Доктор подошел к полковнику Амалю и остановился рядом, с очевидным удовольствием оглядывая зал поверх его головы, пока взгляд его не наткнулся на Клеопатру. Сомневаюсь, что она ему понравилась: он не улыбался, подобно маленькому графу, губы оставались брезгливо сжатыми, взгляд – холодным. Спокойно, не привлекая внимания, Грэхем отошел от полотна, уступая место другим, и я, заметив, что он ждет, встала и подошла.

Мы вместе прогулялись по галерее. Экскурсия в сопровождении Грэхема оказалась очень приятной. Мне всегда нравилось слушать его рассуждения о картинах или книгах: не пытаясь строить из себя знатока, он высказывал собственные мысли – неизменно свежие, а очень часто справедливые и глубокие. Время от времени и мне удавалось сообщить что-то новое – то, чего он не знал. Он всегда слушал внимательно и заинтересованно, вовсе не опасаясь, что поставит под угрозу достоинство мужественности, а когда отвечал, то с такой прозрачной ясностью, что слова навсегда оставались в памяти. Я не забыла ни единого объяснения, ни единого факта.