Виллет
Шрифт:
– Ишь как разговорились! Не поняла и половины.
К этому времени я уже увлекла мисс Фэншо в сад, а сейчас усадила на скамейку и велела не двигаться до тех пор, пока не признается, кого из двух поклонников все-таки выберет в конечном итоге – человека или обезьяну.
– Тот, кого вы называете человеком, – ответила она, – рыжий буржуа и отзывается на имя Джон. Cela suffit: je n’en veux pas [151] . Полковник Амаль – джентльмен, обладает превосходными связями, безупречными манерами и приятной внешностью – у него светлая кожа, а волосы и глаза, как у итальянца. К тому же он очаровательно общается – абсолютно мой человек: не такой заумный и нудный, как некоторые,
151
Этого достаточно: не хочу его (фр.).
Я ослабила хватку, она тут же выскользнула и убежала. Догонять мне не захотелось.
Почему-то снова потянуло в тот коридор, чтобы еще раз взглянуть на доктора Джона, однако я встретила его на ступенях, что вели в сад и куда падал свет из окна. Прекрасно сложенную фигуру трудно было не узнать; сомневаюсь, был ли среди присутствующих хоть один достойный соперник. Шляпу он держал в руке. Непокрытая голова, лицо, благородный лоб выглядели чрезвычайно привлекательными и мужественными. Черты были не тонкими и легкими, как у женщины; не холодными, легкомысленными или слабыми. Прекрасно оформленные, они не смотрелись как высеченные из камня и отточенные настолько, чтобы утратить выразительность и значительность в обмен на бессмысленную симметрию. Временами лицо освещалось глубоким чувством, молчаливо таившимся в глазах. Таким, во всяком случае, он мне представлялся. Невыразимое изумление овладело мной, когда, глядя на этого человека, я думала, что им невозможно пренебречь.
Я вовсе не собиралась подойти к доктору Джону в саду или даже обратиться издалека: степень нашего знакомства не допускала вольностей, – а всего лишь хотела понаблюдать за ним в толпе, оставаясь невидимой, поэтому, неожиданно застав его в одиночестве, тут же отступила. Однако он наблюдал за мной, а точнее – за той, которая только что была со мной, поэтому спустился по ступеням и догнал в сумраке аллеи.
– Вы знакомы с мисс Фэншо? Давно хотел спросить, знаете ли вы ее.
– Да, знаю.
– Близко?
– Настолько близко, насколько того желаю.
– А что было с ней сейчас?
Очень хотелось узнать, приказано ли мне ее охранять, но вместо этого я просто ответила:
– Ничего особенного: просто я хорошенько ее встряхнула, – и встряхнула бы еще лучше, да только она вырвалась и убежала.
– Сделайте одолжение, последите за ней сегодня вечером, чтобы не натворила чего-нибудь безрассудного: например, не выбежала на улицу сразу после танца.
– Пожалуй, я могла бы исполнить ваше желание и немного понаблюдать за мисс Фэншо, да только она слишком своевольна, чтобы подчиниться контролю.
– Так молода, так простодушна, – вздохнул доктор Джон.
– Для меня она загадка.
– Правда? – заинтересовался доктор. – В каком смысле?
– Это трудно объяснить, во всяком случае – вам.
– Почему же?
– Подозреваю, что ваша преданная дружба не слишком ее радует.
– Но она понятия не имеет, насколько я ей предан. Как ей это внушить? Позвольте спросить: говорила ли она с вами обо мне?
– Да, но называла вас Исидором, и всего минут десять назад я узнала, что Исидор и вы – одно лицо, и в тот же момент поняла, что Джиневра Фэншо – та самая особа, которой вы так живо интересуетесь; что она и есть магнит, притягивающий вас к рю Фоссет; что ради нее вы отваживаетесь проникать в этот сад, чтобы подбирать брошенные соперником шкатулки.
– Вам, похоже, все известно?
– Мне известно только это.
– Уже больше года я встречаю ее в свете. Миссис Чолмондейли, подруга мисс Фэншо, моя добрая знакомая, поэтому вижу ее каждое воскресенье. Но вы заметили,
что она часто говорила обо мне, хоть и называла Исидором. Могу ли, не вынуждая злоупотребить доверием, спросить, каков тон, каково чувство ее отзывов? Хочу узнать правду, устав от неопределенности относительно своего положения.– О, она непостоянна и переменчива как ветер.
– И все же вам удалось понять основную идею?
«Удалось, – подумала я. – Вот только сообщать вам об этом не стану. К тому же, услышав, что она вас не любит, вы все равно мне не поверите».
– Молчите… Стало быть, новости не самые хорошие. Ничего страшного. Если она испытывает ко мне лишь холодную неприязнь, значит, я ее не заслуживаю.
– Вы что, сомневаетесь в себе? Неужели считаете себя хуже полковника Амаля?
– Со всем уважением к мнению мисс Фэншо, боюсь, она пребывает во власти иллюзий. Характер мне хорошо известен. Он недостоин вашей прекрасной юной подруги.
– Моя «прекрасная юная подруга» должна это знать, как и то, кто ее достоин, – по крайней мере чувствовать. Если мозг не сослужит ей хорошую службу, не миновать сурового урока.
– Не слишком ли вы строги?
– Безмерно строга. Куда строже, чем вам кажется. Если бы слышали отповеди, которыми я награждаю свою «прекрасную юную подругу», то были бы шокированы отсутствием нежного участия к ее тонкой натуре.
– Она настолько прелестна, что невозможно не проникнуться любовью. Вы, как и любая женщина, старше ее должны испытывать к этой простой, по-девичьи невинной фее что-то вроде материнской или сестринской нежности. Грациозный ангел! Разве сердце не тянется к ней, когда она шепчет вам на ухо чистые детские признания? Какое счастье вам выпало!
Доктор глубоко вздохнул, а я возразила:
– Время от времени я резко обрываю эти признания. Но простите, не могли бы мы на миг сменить тему? Как вам полковник Амаль? Не правда ли, божественно хорош? Какой нос красуется на его лице – безупречный! Сделайте слепок в мастике или глине, и вряд ли найдется лучше, к тому же классические губы и подбородок. А осанка? Высшего качества!
– Он самодовольный фат, а кроме того, малодушный трус! – резко заметил доктор.
– Вы, месье Джон, и все мужчины, не столь изысканно созданные, как он, должны испытывать к полковнику чувство восхищенного поклонения, подобное тому, которым прониклись к юному стройному Аполлону Марс и другие мужественные, грубоватые боги.
– Беспринципный негодяй, бесчестный игрок! – возразил доктор Джон. – Стоит захотеть, я мог бы с легкостью, одной рукой, поднять его за ремень и засунуть в собачью конуру.
– Этого милого серафима! Какая жестокость! Не слишком ли вы строги в суждениях, месье?
Стоп! Пора остановиться. Уже второй раз за вечер я нарушила свои естественные границы и начала говорить с непреднамеренным, импульсивным напором, который при первой же попытке задуматься пугал меня саму. Проснувшись утром, разве думала я, что ближе к вечеру исполню в водевиле роль удачливого ухажера, а уже час спустя буду всерьез обсуждать с доктором Джоном его безответное чувство и высмеивать иллюзии? Подобные подвиги можно было предвидеть в той же мере, как подъем на воздушном шаре или путешествие на мыс Горн.
Пройдя по аллее, мы с доктором возвратились к дому. Свет из окон опять упал на его лицо, и я увидела улыбку, хоть взгляд и оставался грустным. Как мне хотелось, чтобы ему стало легче! Как жаль, что он страдает, да еще по такому ничтожному поводу! Такой достойный человек несчастен в любви! Тогда я еще не знала, что для некоторых умов грустная задумчивость – лучшее состояние. Не думала и о том, что некоторые травы не ароматны, пока целы, но сладко пахнут, едва сорвешь.
– Не горюйте, не печальтесь, – проронила я. – Если в Джиневре есть хотя бы искра, достойная вашей преданности, она ответит – должна ответить – взаимностью. Радуйтесь жизни, доктор Джон, и надейтесь! Кому же надеяться на лучшее, если не вам?