Чтение онлайн

Дориан пустился в погоню, когда я сообщила ему об исчезновении индийского слуги Лукреции. По её словам, несколько аристократических семей лишились слуг, которые в своих родных странах принадлежали к касте неприкасаемых. Жалкий конец для тех, кто мечтал о свободе, и радостная развязка для моего опекуна — защитника колониальных народов.

Приглушённый стон возвращает меня к нему. Некий Дуглас Фой наконец открывает свои голубые глаза, обесцвеченные его растущей паникой. Отвратительное удовлетворение иррадиирует в моих внутренностях, жаждущих излить его собственные. Я не буду оплакивать его потерю. Напротив, я

Как и он.

— Ах, Бетховен вернулся к нам! — восклицает восхищённый Дориан.

Быстрыми жестами он изображает его смерть, с люциферианской тщательностью артикулируя каждое слово, сокращённое его потребностью вызвать ужас напротив.

— Она, резать твоя рука. Ты, не двигаться. А я…

Он проводит указательным пальцем по своей изящной шее.

— …прикончить тебя. Ты понимать?

Ослабленное седацией беспокойство и столь же глухой стон подтверждают это. Сияющий дьявол поворачивается ко мне, на седьмом небе.

— Кажется, я только что открыл в себе ещё один из моих многочисленных бесконечных талантов, min sommerfugl.

— Язык жестов?

— Способность передавать безмолвный ужас.

Я позволяю иронии вырваться наружу.

— Вам следовало бы передать этот дар школе на Олд-Кент-роуд.

— С радостью. Однако я не уверен, что твоя прославленная ревность позволила бы мне это. Я ошибаюсь?

Я пожимаю уклончивым плечом.

— Я могу обойтись без учителя.

Лёд в его лазурных зрачках коварно замораживает мою ложь.

— Но ты не можешь избавиться от мужчины.

— Придётся, если я хочу сразить зверя, — возражаю я сухим тоном.

— Godt,7 тогда я успокоен.

Свирепым движением он поднимает руку жертвы вверх и удерживает её в этом положении.

Я хмурюсь, недоумевая.

— Обескровливание конечности, чтобы кровь не мешала твоей операции, — весело объясняет он. — Важно, чтобы твоё первое соло прошло без киноварных излишеств, которые могли бы запятнать твою партитуру.

Изумление превращается в оскал на моих горьких губах.

— Какая ирония, милорд!

— Что именно, позволь спросить?

Я указываю подбородком на мистера Фоя.

— То, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному.

Его челюсть сжимается от холодной и заметной раздражительности. Если все эти годы, проведённые за его изучением, сделали меня единственной, кто способен расшифровать его выражения, то я также единственный обладатель этой власти над его особой. Власти вызывать как бурю его возмездия, так и его аморальный ветер. И то, что и то, и другое может так легко обрушиваться на меня, оставляет мои изменчивые эмоции далеко не безразличными.

— Разве я просил твоей жалости? — шипит змей.

— Нет, я…

— Тогда перестань мне её навязывать. Мы можем каждую ночь делиться нашими терзаниями, но это не значит, что ты способна их уничтожить. Довольствуйся тем, чтобы ниспровергнуть зверя, вместо того чтобы пытаться укротить человека.

Я гордо выпрямляюсь, полная решимости ничего ему не уступать. В том числе и мои смутные душевные состояния по отношению к нему.

— У меня никогда не было ни намерения, ни желания, Дориан, — спокойно отвечаю я. — Для меня они неразделимы. Я только хотела бы, чтобы у вас было достаточно чувства собственного достоинства, чтобы щадить и то и другое.

Его

— Довольствуйся тем, что наложишь жгут, Эмилия, — грубо приказывает он мне. — Имей хотя бы приличие дарить мне своё презрение.

— Не беспокойтесь. Оно единственное, что принадлежит вам здесь, милорд.

От этой внезапной перемены, теперь неспособной меня дестабилизировать, появляется улыбка, просветлённая этой словесной дуэлью, наслаждения от которой он не перестаёт получать.

Под его хищным взглядом, занятым пожиранием моей телесной оболочки, я накладываю жгут на руку Фоя на уровне плеча.

Его кровь не прольётся. Моя же, напротив, уже пятнает уголки этого ужасно желанного рта.

После последнего учительского взгляда на результат моей ученической работы он протягивает мне скальпель. С разочарованием я замечаю, что это не его.

Когда я беру его, наши пальцы соприкасаются в нестерпимом жаре, который он усиливает своим сладостным тоном.

—Так причини её мне через него, min sommerfugl.

Глава 5

Хрупкая музыка

Эмилия

Рука мистера Фоя, отведённая в абдукцию и наружную ротацию на приставном к столу серванте, я подношу своё лезвие к его локтю; не вытерев предварительно тонкую плёнку пота, выступившую на лбу.

Ты уже делала это, Эмилия.

Разумеется, но тогда он был рядом и держал меня за руку. Я ещё никогда не проникала в чужую плоть в одиночку.

Способна ли я на это?

Это выходит далеко за рамки простого испытания совести, результат которого уже много месяцев горит в аду. Нет, я не боюсь забрать его жизнь. Не после его гнусного злодеяния, совершённого над этими невинными. Однако я опасаюсь, что эта жажда справедливости постепенно уступит место более прожорливому аппетиту. Ненасытному голоду, который я не смогу контролировать.

Он уже в тебе. Позволь ему пожирать тебя, чем ты рискуешь?

Своей душой.

О, ну полно, Эмилия. Он уже владеет ею.

При этой кричащей правде мои пальцы начинают дрожать на стали. Моё сердце безумствует, убеждённое, что знает решение моей проблемы: мне достаточно было бы положить скальпель и убежать. Дориан не станет меня преследовать, но его разочарование, напротив, будет вечно преследовать мои сны.

Я прижимаю руку к своей груди, сдавленной корсетом под рубашкой, мокрой от мрачного предчувствия, отчаянно желая освободиться от него. Нет, — приказываю я себе нехотя, — я не могу этого сделать, я ещё не готова. Если я хочу начать свой третий и последний урок, чтобы затем получить возможность даровать себе единственный благородный орган его особы, необходимо, чтобы я была способна рассечь анонимное тело.

Прежде чем уничтожить то, что сейчас занято тем, чтобы соответствовать моим изгибам.

— Дыши, Эмилия, — шепчет он мне на ухо, прижимая к своей твёрдой груди. — Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному. Представь, сколько было бы вывихов шейных позвонков, если бы это было так.

Я нервно смеюсь, когда он оставляет крепкий поцелуй на моей шее. Страстные конвульсии, вызванные этим, могли бы почти заставить меня выронить лезвие. Нет, — думаю я, — я ещё не готова сопротивляться ему.