Чтение онлайн

— О, а как же ты? Окажешь ли ты нам честь своим присутствием?

Дориан набрасывает насмешливую улыбку. Испорченные его злом семена укореняются в почве моих страхов. Этот союз уже свершился, и ничей голос здесь не может ему воспрепятствовать.

В том числе и мой.

Его вопрос трепещет в моём смятении, приглашая меня возобновить моё обязательство.

— Принадлежишь ли ты мне?

Я поворачиваюсь к своей свидетельнице и нехотя провозглашаю свою вечную клятву.

— В другой раз, Ленора.

Глава 4

Бетховен

Эмилия

Убежище Дугласа

Лондон

23 июля 1888 года

Взволнованной рукой я поправляю причёску, растрёпанную этой досадной погоней.

Три месяца назад Дориан поручил мне задание, в общем-то, весьма приятное. Так, после того как я была недобровольной добычей на охоте на бабочку, настала моя очередь стать хищником.

Каждый день мой опекун назначал мне слугу, которого я должна была обезвредить. Если мои первые попытки были самым плачевным провалом, то дальнейшее моё обучение постепенно стало настоящим успехом. По крайней мере, если не считать Уинстона, кучера и человека на все руки Дориана, чья чрезмерная любезность стоила ему преждевременной сдачи.

Усмешка срывается с моего горла при воспоминании о зловещем силуэте графа, склонившемся над массивной фигурой милого великана, распростёртого на полу. Несмотря на мои протесты, его благородный поступок стоил ему четырёх ночей, проведённых в чистилище, вместо одной запланированной недели. Этот срок был сокращён лишь благодаря убийственному аппетиту моего опекуна, который не мог вынести такого лишения своей любимой игровой площадки.

Мои чувства, отточенные этим упражнением, я считала их готовыми к моей первой погоне, но этот человек, теперь распростёртый обнажённым на стальном столе, лишь забороздил сомнения в моей груди. И это задолго до того, как я смогла вырыть его могилу.

Досадно, что и говорить.

— Не вини себя, min sommerfugl. Так бывает в первый раз.

Я поднимаю глаза на своего учителя, сидящего на другой стороне нашего пациента. Его злоба сияет вокруг него наподобие нимба, потускневшего от греха. Подлец меня вовсе не утешает! Напротив, он веселится от моего отчаяния, о чём свидетельствует эта маленькая насмешливая улыбка, которой я хотела бы лишить его с помощью своего танто. Или своих губ.

— Должна ли я заключить, что это случалось с вами всегда на заре ваших легендарных начинаний? — злобно иронизирую я.

Он наклоняет голову с вызывающим видом, не скрывая своего веселья от моего хлёсткого ответа.

— «Всегда» — это не то наречие, которое мне подходит. Ты должна бы это знать.

— И всё же у меня «всегда» есть глубинное желание уничтожить ваше тело своим лезвием.

— Как у тебя «всегда» есть желание изучать его своими пальцами. Видишь, этот термин подходит тебе гораздо больше, чем моей выдающейся персоне.

Я сжимаю губы и надуваюсь от досады.

— Я была близка, — ворчу я.

— Словно слышу нашего дорогого Бенджамина Бейкера. Что ж, признаю. Ты была близка. Но он оказался быстрее тебя, знаешь почему?

— Нет, — устало вздыхаю я. — Тем не менее, бьюсь об заклад, что ваш едкий пыл не преминет пронзить мою уверенность.

— Если это так, min sommerfugl, значит, твоя броня ещё недостаточно крепка, чтобы мне противостоять.

Он скользит жадным взглядом по моим формам, подчёркнутым брюками.

— Не то чтобы я сокрушался по этому поводу, надо сказать.

Я неодобрительно щёлкаю языком.

—

— О, я продолжаю, — вкрадчиво шепчет он.

— Вы делаете это не на том теле.

Его радужки пылают похотью.

— Ты так думаешь?

Моя застенчивость, внушённая приличиями, разливается по щекам. Обрадованный, он разражается дьявольским смехом и переносит внимание на нашу жертву.

— Жизнь, Эмилия, — лаконично заявляет он. — Он бежал, спасая свою жизнь, тогда как ты бежала за его смертью. Знай, что первый крик всегда стремительнее последнего вздоха.

— Я полагала, что смерть эффективнее.

— Она эффективна, когда умеет быть хитрее.

Мои плечи опускаются от разочарования.

— Значит, я провалилась, — выдыхаю я. — Если бы вы не перехватили его, он бы сбежал, и мы бы кончили на виселице.

— О, нет, я бы никогда не допустил этого.

Он обходит вокруг стола кошачьей походкой и встаёт рядом со мной, на расстоянии столь же неприличном, сколь и мучительном для моих взбудораженных чувств. Его рука грациозно вьётся в воздухе и ложится на мою шею, сжимая её крепкой и безболезненной хваткой.

Затем он наклоняется и тиранически шепчет мне на ухо.

— Моя шея слишком драгоценна для эшафота.

— В отличие от моей, полагаю?

Его губы сладострастно касаются моей пылающей от лихорадки щеки.

— Я думал, что выразился ясно на этот счёт.

— Как и я на счёт ответа, — с трудом сглатываю я. — Я вам не принадлежу, Дориан.

Пальцы на мгновение сжимаются на моём горле, прежде чем он разочарованно отступает на шаг.

— Очень жаль, — отрезает он. — Что ж, я выживу.

— Пока что, — ворчу я.

Он поднимает шутливую бровь и театрально указывает мне на статиста, задремавшего на жертвенном алтаре.

— Чтобы продолжить эту восхитительную тему, что скажешь насчёт того, чтобы открыть бал, моя дорогая и беспощадная партнёрша?

— Как отказаться от такого предложения, исходящего от столь подлого джентльмена?

— Убив его.

Я порицаю его надменность своей злопамятностью.

— Это придёт.

— Не сомневаюсь.

Последний скабрёзный взгляд, затем он наклоняется к жертве и без нежности похлопывает по щеке, усыплённой ядом.

— Ну же, просыпайтесь, мой храбрец! Такой виртуоз, как вы, никогда не должен опаздывать на свой последний концерт.

— Он глухой, милорд.

Его андрогинное лицо окрашивается в роскошную жестокость.

— Я знаю, min sommerfugl. Однако знай, что язык страха универсален.

Я издаю усталый вздох, вызывая его веселье. Пока он хлопочет над оживлением нашего будущего трупа, я с ужасом созерцаю логово этого демона, недавно внесённого в мой бестиарий ненависти.

Обветшалая мастерская, где сочащиеся грязью стены призывают почитать низость. В глубине довольно просторной комнаты капли дождя просачиваются сквозь крышу с черепицей, разрушенной нищетой. Неописуемый беспорядок царит на полках, где соседствуют разнообразные инструменты индийского происхождения, вырезанные из плоти его народа. Мысленно я перечитываю их названия, выученные благодаря путешествиям и пристрастию моего опекуна к экзотике. Мридангам, табла, вина — все эти музыкальные инструменты имеют обычный вид. Однако, если присмотреться к ним поближе, можно легко разглядеть шрамы или морщины на коже, покрывающей барабаны.