Вила Эмилия
Шрифт:
Его поразительная живость ликует от этой враждебности. Можно подумать, он ценит мой яд больше, чем бальзам, который мои губы изливают на его раны.
— Но я здесь, min sommerfugl.
— Опоздали. Это всё, что я запомню из вашего оскорбления.
Я разглядываю его безупречный в своей эксцентричности наряд, если не считать его мятого воротника-крылышки, запачканного едва заметным амарантовым отпечатком.
Помада, — догадываюсь я.
Внезапно моё сердце погребается под завалами ледяной ненависти.
— Где вы были, Дориан? — невольно киплю я.
Он
— Мои сексуальные аппетиты тебя не касаются, Эмилия.
Я вздрагиваю, потрясённая жестокостью этих слов. Я стараюсь не подавать ему никаких признаков своего страдания, тем не менее, извращённость, сочащаяся из его самодовольной улыбки, уже наслаждается этим.
Я выпрямляюсь во весь рост и выплёвываю свою горечь.
— Меня это касается, когда вы предпочитаете пойти в бордель, а не присутствовать на моём вручении диплома. Неужели вы не могли подождать ночи, чтобы поработить своим ужасным присутствием чьё-то тело?
Моё оскорбление достигло цели — он внезапно сокращает расстояние между нами, животный рык вибрирует в его горле. Его полупрозрачные глаза останавливаются на моей шее, раздираемые между его глубинным желанием задушить её и поработить своим непристойным языком. Головокружение похоти быстро овладевает мной, когда я вижу, как он облизывает свои пухлые губы.
Так же, как и приступ тошноты, вызванный навязчивым, пьянящим запахом, что пятнает его алебастровую кожу.
Запах, который сохраняется на нём уже несколько месяцев, лишь усиливая моё смятение.
— Я тебе не принадлежу, Эмилия, — сухо отрезает он.
— Как и я вам, Дориан, — парирую я тем же тоном.
Проблеск недовольства сверкает в его зрачках, расширенных нашим болезненным интересом.
— Позволь мне усомниться в этом, min sommerfugl.
— Позвольте мне назвать вас лжецом.
Он проводит кончиками пальцев по своему собственному скорбному триумфу на моих горьких губах.
— Я никогда не лгу, — шепчет он мне на ухо. — Не тебе.
— И себе?
Нечитаемое выражение пятнает его рептильные радужки, когда он отступает при приближении Леноры.
Я пользуюсь тем, что она ещё на безопасном расстоянии, чтобы нанести ему свой отвратительный удар.
— Мистер Грэм, однако, похоже, убеждён, что вы принадлежите ему, милорд.
Палач расплывается в широкой улыбке, затем замечает уныние своего подсудимого. Подняв скучающую бровь, он собирается открыть рот, когда моя подруга наконец появляется рядом со мной.
— Милорд, — смиренно приветствует она.
— Леди Брамер.
— Вы, должно быть, так гордитесь своей кузиной! Эмилия станет отличным врачом, не так ли?
Всякий намёт на злословие исчезает с его черт, ставших исполненными уважения ко мне. Но зло, которое он посеял, уже течёт по моим венам, заледеневшим от ревности.
Ревную, да, ревную.
Последние месяцы позволили мне назвать одну из тех эмоций, которые его отвратительное присутствие неустанно во мне пробуждает.
Когда однажды вечером я осознала
это, он только что выбрался из простыней сержанта Грэма. В ярости я не сказала ему ни слова за весь ужин.Вместо этого я поднялась к себе в комнату, опрокидывая каждый предмет мебели, швыряя каждый попавшийся под руку предмет в сторону этой отвратительной привязанности, от которой мне никогда не освободиться. Затем слёзы потекли от отвращения к нему и к себе.
Как я могла вообще испытывать что-то к этому человеку? Неужели я стала такой же безумной, как он? Почему я завидовала каждой руке, каждому пальцу, касающемуся его гладкой кожи, когда его собственная принесла лишь проклятие моей семье?
Мне.
Нет, такое чувство не может существовать. Но я его испытываю, я его терплю и каждый день презираю себя за это.
— Превосходным, — заявляет мой опекун. — Но в этом я никогда и не сомневался.
Я поднимаю голову к его обезоруживающей искренности, пытаясь уничтожить эту неуместную боль, что скручивает мне живот. Он прав, его сердце не принадлежит мне. Оно принадлежит моему лезвию.
Я обращаюсь к подруге, чтобы вонзить его в него ещё сильнее.
— Кстати, дорогая, не говорила ли ты мне о вечере в честь наших дипломов?
— О да, но я думала…
— Дориан не будет возражать, не так ли?
Я поворачиваюсь к заинтересованному лицу, чья дьявольская гримаса вторгается в мой мозг.
— В таком случае,min sommerfugl , ты не увидишь никаких возражений против того, что я приглашу твою «дорогую» подругу в наше чистилище.
Ветер паники проносится над моим бунтом. Тем не менее, я сопротивляюсь.
— Зачем вам это делать?
Его игривая ямочка углубляется на безбородой щеке.
— В честь твоего диплома. Нужно же применять твои навыки на практике. И её плоть кажется мне достаточно нежной для нас двоих.
— Вы не посмеете, милорд.
— Принадлежишь ли ты мне?
— Собственничество не должно быть односторонним, милорд.
— Тогда изгони его из своего тела. Принадлежишь ли ты мне?
— Нет.
— В таком случае…
— Леди Брамер, не окажете ли вы нам честь отужинать сегодня вечером? — игриво спрашивает он. — Мы с Эмилией будем рады провести для вас экскурсию по особняку. И кто знает, возможно, вы найдёте себе уголок рая в нашем саду.
Я вздрагиваю от этого молчаливого предупреждения. Не «посмеет» — не то слово, которое мне следовало использовать. В конце концов, моя подруга — всего лишь ещё одно тело, которое можно использовать.
Как и моё.
И это несмотря на то, что бесстыдный взгляд, который он на меня бросает, ставит меня немного выше в его пищевой цепочке.
Моя однокурсница краснеет, поддавшись фантастической красоте моего опекуна.
— С удовольствием, милорд…
— В другой раз, возможно, — поспешно перебиваю я её. — Подумай о своём женихе, Ленора. Он будет сокрушён, не увидев тебя сегодня вечером. У нас будет достаточно времени, чтобы поужинать вместе позже.
Она вздыхает с облегчением, что я избавила её от его гипнотического очарования.