Стриптиз
Шрифт:
Открываю дальше. Я понимаю, что мне на самом деле неважно, что Олег купил мне. Да хоть шариковую ручку. Важно, что он волнуется, даря мне это. Значит, ему точно небезразлично.
— Там три кулона. Яблоко, туфельки и
— … цветочек, — на золотом браслете три маленькие фигурки. На каждом по камушку. Подозреваю, что это не фианиты.
Ольшанский уставился на дорогу, даже не хочет коротко взглянуть на меня. Угрюмый сейчас и упрямый. Вбил себе в голову, что мне не понравится. Только с чего он это взял?
Достаю браслет и сразу его надеваю на руку.
— А потом я вспомнил, что ты никогда
Ценность браслета мигом упала. Потому что он вспомнил нечто важное обо мне. Он думал обо мне, что-то ворочал в своей памяти. Для меня это значит больше.
Только я никогда ему это не скажу.
— А теперь ношу, Ольшанский. Изменился не только ты, но и я, — он улыбается все же.
Олег припарковался недалеко от пристани. Смотрю завороженно на корабль и слово вымолвить боюсь. Вдруг я проснусь? А сон этот прекрасен.
— Я не знал, понравится вам или нет, но вижу, что не прогадал.
По взгляду дочки вижу, что она вся в предвкушении. Как и я.
— Идем, — Олег берет Аленку на руки и идет в сторону пристани.
Корабль небольшой, и людей на нем немного. Проходим быстро и сразу поднимаемся на верхнюю палубу. Аленка то и дело озирается по сторонам. Конечно, такого развлечения у нее еще не было.
— Ты можешь ее отпустить, Олег.
— Это же семечко. Убежит и потеряется.
Но все равно ставит ее на палубу и ладошку маленькую не отпускает. Аленка только высвобождает ее и маленькими шажочками отходит от нас.
Олег дергается. Его останавливает только моя рука. Прикасаюсь к ткани, а будто обжигаюсь. Огонь целует кожу рук, и мне так понравилось это острое жжение, хочется повторять снова и снова.
Дочь расхаживает по палубе рядом с нами. Она просто не может стоять по стойке смирно. Главное — что-то делать, хоть те же круги наматывать вокруг нас. В этом вся Алена.
Ольшанский изучающе смотрит на нее. Прищуривает глаза, вздыхает, а потом улыбается.
Она ему нравится.
Аленка не случайный ребенок от левого парня, с которым я имела неосторожность заняться сексом, она часть меня. Неотъемлемая и уже неделимая. И Олег безоговорочно ее принимает.
— Аленка похожа на нее? — подхожу ближе. Ольшанский обнимает сзади и грет. Я не взяла ветровку, и прохладный ветер с реки неприятно разносит колючие мурашки по коже.
— На Аринку?
— Да, — я так боюсь произнести имя его дочери. Не хочу полоскать острой бритвой по незаживающей ране.
Олег замолкает. Сердце сжимается, усыхает, но в грудной клетке ему тесно. Его стук глухо прокатывается по телу. Мне больно вспоминать рассказ Олега. И не представляю, каково ему.
— Ты знаешь, я сначала думал, что очень. А сейчас… Она такая шустрая, подвижная. И смелая. Аринка была полной противоположностью. И внешне, если присмотреться, она так похожа на тебя. Только глаза…
Чужие. Врывается быстрая мысль в мою голову. Канатами стягиваю это слово, чтобы не вырвалось. Оно сейчас рассечет нас.
— Олег, я бы никогда не стала скрывать от тебя ребенка.
— Знаю, Нинель.
В этот момент я перестала думать. Мои мысли утекли как вода. Ольшанский прижимает меня к себе и как-то пытается согреть: мурашки такие острые, что приносят дискомфорт от трения о его кожу. Но вместе с
тем я не променяю это место ни на какое другое.Между нами еще много вопросов. Но сейчас я, как никогда, чувствую себя защищенной и нужной. Я ему нужна не меньше, чем он мне.
— Вспомнил, что на второе свидание позвал тебя в клуб. Ты надела пиздец какое короткое платье и высоченные каблуки. Слюной весь изошел. Мечтал к тебе прикоснуться. Ты потом упала и сломала каблук. Я нес тебя на руках. Пушинка.
Улыбаюсь.
Долго.
— Блядь, Нинель, только не говори, что это была не ты, — носом ныряет в мои волосы и втягивает запах.
Теперь молчу я. Мне нравится эта игра.
— Нинель?
— Я ненавидела те босоножки. Рано или поздно точно бы ногу сломала. Купила на распродаже. Дешевые, с ужасной колодкой и такие стремные, — сдаюсь. Я ведь слышала его волнение. Сердце так бахало, сквозь мое пыталось выскочить.
Легкий укус в шею. Прокалывает возбуждением.
А потом влажный поцелуй. Запускает какую-то программу в теле. Оно перестает мне подчиняться. Уже нет прохладного ветра, а есть палящее солнце и обжигающий ветер. Душит счастьем и томлением.
Аленка потом повела Олега смотреть весь корабль. Я только следовала за ними и старалась вслушиваться в разговоры. Шептались ведь и часто косились в мою сторону.
После корабля Ольшанский повел нас в ресторан. Там был детский уголок и детское меню. Еще шумно и людно. Но Аленке понравилось, хоть и в игровой она пробыла всего ничего, да и под присмотром Олега.
Уходить ей не хотелось, а мне заканчивать этот день.
Мы мало разговаривали, больше касались друг друга и смотрели. Я подходила к нему близко-близко и делала такой глубокий вдох, что перед глазами летали белые мушки.
Ольшанский часто брал в плен прядь моих волос. Подносил к носу и также вдыхал. Его мушек я не видела, но знаю, что их видел Олег.
Взгляды ласкали, иногда целовали и заводили. Но ни разу не перешли черту.
— Нинель, — мы стоим напротив подъезда и чего-то ждем.
Аленка уснула некстати. Вечером теперь долго не уснет.
— Когда Аленке в сад? — спрашивает. Тон похолодел на несколько градусов. Я это уже подмечаю.
— Через несколько дней. Врач выписал справку, но попросил некоторое время еще побыть дома, — ухмыляюсь. Замечательно я выполняю рекомендации врача.
— Значит, твой “больничный” заканчивается…
Фраза повисла в воздухе. Его стало меньше, словно кто-то выкачивает, заполняя пространство вакуумом.
Замолкаем одновременно. Мне хочется, чтобы он продолжил, Олег, очевидно, ищет нужные слова. Между нами натянута серебряная тетива.
— И ты выйдешь в клуб? — голос отражается и эхом звучит в моей голове.
Я не хочу. Правда. Меня останавливает не только перспектива снова голой ходить и предлагать приват, терпеть чьи-то пальцы на своем теле, проглатывать сальные взгляды и молиться, чтобы я не подавилась ими. Или не отравилась. Но и Олег.
— Какой ответ ты хочешь услышать?
Ольшанский бьет по рулю. Зубы сцепил крепко, на скулах ходят желваки. Взгляд его почернел и вот-вот будет метать опасные молнии. И пахнет также сейчас. Запах сырой земли такой живой, что я чувствую ее на языке. А еще там соленый привкус злости.