Шаг в пустоту
Шрифт:
Какой-то человек вышел из кабинета врача и остановился у стойки медсестры, чтобы выписать чек. Хорошо одет, загорелый — не то что бледные привидения вокруг. Когда он расписывался на чеке, разноцветные браслеты соскользнули вверх по руке и открылись созвездия язвочек темно-клубничного цвета, все почти идеальной округлой формы, по четыре-пять в каждой группе. Эти ранки покрывали кожу, словно живые существа, блохи или вши.
И он из наших, — подумал Уильям, пересчитывая собравшихся. Более тридцати человек, и никого он ни разу не встречал за пределами этой приемной. Выйдя от врача, они будто растворялись в воздухе. Лишь изредка Уильям замечал призрачную фигуру, быстро, украдкой пробиравшуюся сквозь толпу, словно ускользающая от назойливого внимания знаменитость. Характерный наклон головы,
Если Уильям выходил на улицу при свете дня, симптомы его болезни казались клеймом прокаженного. Чем дальше он отходил от дома, тем сильнее обострялась паранойя: он единственный — призрак среди живых — мечен роковыми знаками. Поднималась ненависть к собственному позору и одиночеству. Он начинал ненавидеть людей вокруг, и уже не на шутку опасался их: вот сейчас присмотрятся повнимательнее, угадают в нем чумного — и вспыхнет паника, толпа сделается неуправляемой. Да, надо сохранять чувство собственного достоинства, но и на чужих лицах, и в глазах друзей он читал страх и отвращение. Изредка Уильям заглядывал на работу, и коллеги шарахались от него так, словно даже лицо его было покрыто лишаями.
Теперь он выходил только по вечерам, все дневные дела перепоручая Генри и Сьюзен. Улица остается здоровым; но порой он представлял, как все больные — изжелта-бледные, кто на костылях, кто на инвалидных колясках — разом хлынут из приемных врачей и больниц, их число вдвое превысит число здоровых, и разразится ад, словно город захвачен выходцами из могил.
— Уильям! Уильям! — настойчиво звал чей-то голос. Человек, сидевший рядом, легонько похлопал его по плечу. Доктор вышел в коридор, в руках какие-то папки. Подобрав сумку, Уильям прошел в кабинет, сел в привычное зачехленное кресло. Кабинету и приемной постарались придать домашний вид: паркетный пол покрыт коврами; диванчики, обитые пестрым сатином; живые цветы. На стене появилась новая фотография — доктор в футболке и джинсах. Какая беззаботная, легкомысленная поза — совсем другой человек. На работу он неизменно надевал строгий костюм.
— Как дела? — спросил врач.
— Хорошо, да, ничего! — забормотал Уильям, поспешно натягивая рукав на запястье. Под тканью скрывался новый участок пораженной кожи, с ярко-красным центром и белым гнойным кольцом вокруг. Не стоит обращать внимание на это. У доктора хватает тяжелых пациентов, ему надо рассказывать только о самых тревожных симптомах. По мере того как болезнь обострялась, Уильям усвоил: об отдельной болячке, кашле или лихорадке доктор и говорить не станет. Это пустяки; больным нужно собраться с духом, им еще столько мучений предстоит впереди и необходимо научиться терпению.
Врач потер глаза, обведенные кругами, темными, как чернильные пятна. Этот человек, не жалуясь, работал день и ночь. Каждый день с утра навещал пациентов двух больниц в разных концах города; потом до позднего вечера вел амбулаторный прием. А еще множество телефонных звонков: организовать прием анализов, выбить место в больнице, заказать лекарства. Он успевал даже посылать каждому пациенту открытку на день рождения — от руки, с пожеланиями счастья. Другой жизни у доктора не было. Даже в лучшие свои дни он смотрел на мир с любовью, но отрешенно, как человек, побывавший на войне. На стене висели дипломы — судя по датам, он был моложе Уильяма, но выглядел более зрелым и мудрым человеком. Впрочем, люди, обладавшие какой-то властью над ним, всегда казались Уильяму старшими, даже только что закончивший школу полисмен.
Доктор разложил бумаги на столе. Результаты последних анализов, цифры, отражающие развитие болезни.
— Небольшое ухудшение, ничего особенного, — прокомментировал он. — Как вы себя чувствуете?
— Слабость, — признался Уильям. — Хуже не стало, но все кажется каким-то ненастоящим.
Врач передал папку Уильяму, чтобы тот мог сам прочесть данные анализов, но цифры ничего ему не говорили. Месяцами он следил, как падают жизненно важные факторы, от трехзначных чисел до двухзначных. Еще немного — и ничего не останется, последние уцелевшие клетки крови будут плавать в плазме, похожие на еле различимые в тумане фонарики. Раз в неделю он ложился на койку и ему
вводили какое-то экспериментальное лекарство, но весь эффект сводился к легкому жжению, с которым раствор струился в вену. Другого лечения не было, а потому Уильям цеплялся за визиты к этому врачу, как за единственную поддержку — так, давно наладив свою жизнь, он продолжал посещать психотерапевта, потому что боялся вовсе отказаться от них: а вдруг что-то не сложится, и специалист понадобится снова.Перед осмотром доктор расспрашивал Уильяма, как идет жизнь. Если Уильяму нечего было ответить, доктор сам рассказывал ему о других пациентах — то о случаях чудесного исцеления, то о самоубийствах, обставленных, словно свадьба: свечи, цветы, музыка, близкие друзья. Иногда врач вспоминал свои сны. Он говорил, что ему грезятся воскресшие пациенты, их ауры, ослепительно яркий свет — эти сны граничили с религиозными видениями. Или снился кошмар: он падает в пропасть, тщетно цепляясь за веревку…
Когда доктор заговаривал о себе, Уильям невольно ежился. Ему не хотелось знать о сомнениях и страхах этого человека и тем более — о его снах. Чем более человечным представал перед ним врач, тем меньшей властью наделял его Уильям, а больному требовалась вера в магические силы, способные исцелять. И сколько бы доктор ни просил, Уильям отказывался обращаться к нему по имени.
— Так, посмотрим, — произнес врач, жестом указывая на кушетку. Уильям разделся догола и лег на живот. Повернув голову, он различал за окном неровный ряд жилых домов и уголок чистого синего неба.
— Славный денек, — сказал он. Легкий ветер раздувал занавески.
Доктор что-то буркнул, стараясь не отвлекаться от своего дела. Уильям расслабил мускулы, пока врач обследовал железы: его руки ощупывали уплотнения и двигались дальше, прежде чем Уильям успевал спросить, что там такое. Опытные пальцы прошлись по язвам на спине, очертили их края; ногти поскребли присохшую корочку кожи. Уильям с редкой для него покорностью подчинялся этим прикосновениям. Повернувшись на спину, он широко раскрыл глаза и не сморгнул, когда фонарик приблизился почти вплотную к его зрачкам. Потом доктор проверил уши, нос и под детское «а-а-а» заглянул в горло. Спазм стиснул грудь в тот самый момент, когда врач прислушивался к сипу и свисту в легких.
— Никаких сигарет! — решительно произнес он, вонзая иглу, чтобы взять кровь. Уильям отвел глаза, пьянея от наслаждения, мечтая, чтобы процедуры длились как можно дольше. Заученный распорядок обследования образовывал волшебный круг — пока он в руках врача, с его телом не случится ничего дурного.
Врача Уильям не стеснялся. Он не раздевался перед друзьями, боясь увидеть на их лицах страх и отвращение. Но доктор видел такие язвы, каких Уильям и вообразить себе не мог; он наблюдал страдания и смерть сотен пациентов. Не дрогнув, он изучал тело Уильяма, каждой болячке давая определение — опухоль, сыпь, микробы, вирусы — и таким образом болезнь отделялась от его плоти, с названным по имени недугом можно было совладать. Только дома Уильям краснел при воспоминании о том, что врач притрагивался к нему деловито и равнодушно, точно так же, как проводил рукой по рентгеновским снимкам. Можно подумать, кожа — лишь внешняя поверхность, скрывающая глубоко спрятанные изъяны, и его тело никогда не было привлекательным.
Уильям поднялся с кушетки. Доктор, повернувшись к нему спиной, мыл руки над раковиной. Он всегда отворачивался, когда Уильям начинал одеваться, словно в этот момент Уильям вновь становился хозяином своего тела.
— Через две недели? — полувопросительно произнес доктор.
— Да, — ответил Уильям, натягивая джинсы. Со шнурками пришлось повозиться, чтобы затянуть потуже. На языке вертелся вопрос, но можно ли его задать? В кабинете врача Уильям приучал себя к дисциплине, он не вскрикнул, не заплакал, выслушав смертный приговор, не жаловался на бесконечные анализы и неизвестные перспективы, не выказывал тревоги — разве что дрожь рук, внезапная сухость в горле, быстрое движение зрачков могли его выдать. Уильям сам установил себе такие правила. Из-за двери часто доносились вопли и рыдания пациентов, истерические голоса. Порой доктор выскакивал в приемную, трясясь от ярости и бессилия. Уильям с самого начала старался понравиться доктору, очаровать его почтительностью и сдержанностью. Чем лучше он себя ведет, тем больше участия заслуживает.