Чтение онлайн

— Уверен!

Наступил неловкий момент, как бывает, если прощание затягивается.

— Пойду-ка я, пожалуй, — сказала Сьюзен и взяла свою сумочку. — Ты тут справишься один?

— Придется, — вздохнул он и, нарочито пошатываясь, направился в кладовку за мягкой оберточной бумагой. Тщательно завернув свой дар, передал его Сьюзен. — Теперь оно твое.

— Спасибо, — прошептала она, избегая встречаться с Уильямом взглядом. Она с трудом подняла зеркало, спрятавшись за ним от пояса до подбородка. Помедлила, уже положив руку на дверной косяк.

— Тебя надо будет отвезти к врачу?

Уильям поправил у нее на плече ремень сумки и похлопал Сьюзен по спине.

— Пока

сам доберусь. Помощь еще понадобится.

— Генри просил передать: он оставил для тебя деньги в ящике с бельем.

— Спасибо.

— Утром я позвоню, но ты звони в любое время, если понадобится. Что бы ни случилось, — подчеркнула она. — Хорошо? — Вытянула губы, подставляя их для поцелуя. Уильям быстро скользнул губами по ее щеке, но почувствовал, как резко забилось сердце: Сьюзен ускользает от него. Закрыть за ней дверь, остаться одному в квартире, взаперти — нестерпимо.

И Сьюзен никак не решалась уйти. Завернутое в бумагу зеркало она перекладывала из руки в руку, то ставя его на пол, то со вздохом вновь прижимая к груди. Уильяму представилось: зеркало будет висеть в ее комнате, наверное, в гостиной, на бледно-желтой стене. Однажды кто-то, неведомый ему, поймает свое отражение в этом стекле и спросит, откуда оно. Расскажет ли ему Сьюзен об Уильяме?

Они стояли в дверях квартиры. Текли минуты. Сьюзен то и дело откидывала голову назад, чтобы челка не лезла в глаза. Костяшки пальцев уже побелели, с трудом удерживая груз. Уильям откашлялся:

— К твоему сведению, я купил зеркало в 1982, ехал на уикэнд с Эдуардом. Летом будет два года, как он умер. Это зеркало почему-то напоминает мне о нем. Бог знает почему. Просто мы были в тот раз вместе.

Сьюзен, похоже, растерялась и не нашла, что ответить.

— Я его знала? — спросила она наконец.

— Нет, — успокоил ее Уильям. — Эдуард не вписался в компанию. Никто из моих друзей не был с ним знаком.

— А…

С какой стати он это сказал? Но в ту минуту ему хотелось верить, что между людьми, которых он знал, существует какая-то связь и можно передавать память от одного друга к другому. Зримыми знаками памяти станут вещи. Но для Сьюзен Эдуард — всего лишь имя; точно так же и сам Уильям станет пустым звуком для тех, кого она еще повстречает в жизни и с кем ему познакомиться не суждено.

Соседка вышла из лифта — сумка с продуктами в руках — и сердечно поприветствовала Уильяма:

— Уже дома!

— Да, он дома! — сияя, подтвердила Сьюзен.

— Да, — пробурчал Уильям, пытаясь понять, значит ли это хоть что-нибудь.

Соседка порылась в сумке, выдернула из небольшого букета желтый тюльпан и с улыбкой протянула его Уильяму:

— Я так за вас рада!

— Я тебя люблю! — прошептала ему на ухо Сьюзен и двинулась к лифту через площадку, положив зеркало на плечо, словно доску.

Послышался щелчок замка — соседка укрылась в собственной квартире. Двери лифта сомкнулись за спиной Сьюзен. Уильям остался один на пороге.

Дома, — повторил он, запирая дверь. Внутри он постоял с минуту — рука еще на двери, — пока внизу снова открывался и закрывался лифт. Уильям все крепче прижимал ладонь к деревянной поверхности двери, прислушиваясь напряженно, словно опасался вторжения.

— Уильям! — взывал Генри к автоответчику. Голос нервный, испуганный. — Уильям! Ты дома?

Уильям выжидал. Он прикоснулся к трубке, но так и не взял ее. С утра Генри звонил дважды, все уже говорено-переговорено. К тому же два-три часа беспокойства пойдут Генри на пользу — податливее станет.

Уильям расхаживал по гостиной. Всю неделю он ничем

не занимался, только читал да смотрел телевизор — от телевизора уже тошнило. Он чувствовал себя не настолько скверно, чтобы валяться в постели, но и начать жизнь заново сил не хватало. Нет, сейчас Уильям даже не ощущал себя больным, скорее — истончившимся, полым, косточки хрупкие. Он самому себе казался призраком.

Подойдя к окну, Уильям, вопреки строжайшему запрету врача, закурил. Ему показывали рентгеновские снимки его легких, сплошь в шрамах, но плевать. И так уже от многого пришлось отказаться.

За окном мужчины — поодиночке и парами — шли в сторону его любимого бара. В приглушенном вечернем свете их тела лучились жизнью, казалось, даже их тени весело и упруго скачут впереди. За последние десять лет он тысячу раз прошел этой дорогой, каждый дюйм асфальта ему здесь памятен, каждый дом и дверная рама, каждое искривленное дерево, размашистые граффити, сломанные телефонные будки, где гнездились крысы, брошенные автомобили; он знал в лицо всех наркодилеров в районе — от дома и до самой реки. Ради близости к бару Уильям и поселился здесь, хотя никогда бы не признался в этом. И вместе с тем ему нравилось, что по пути в бар приходится пересекать довольно подозрительный квартал, совсем непохожий на улицу, где он жил. Словно каждый раз повторялось его юношеское бегство, и за спиной оставалась другая жизнь.

Год за годом по пятницам и субботам, проведя вечер с друзьями, Уильям переодевался и отправлялся в бар. Он тщательно обдумывал свой наряд, не меньше часа уходило на то, чтобы выбрать футболку и джинсы. Но едва часы начинали бить двенадцать, он покидал квартиру и нетерпеливо устремлялся навстречу любви или надежде на любовь. Вместе с давним другом Аланом занимал столик у бокового входа. Попивали пиво, обменивались сплетнями, присматриваясь к посетителям. Высокий, седеющий Алан любил кожу. Он жил в городе давно и успел изучить сексуальные склонности всех завсегдатаев.

Имен этих посетителей Уильям не знал, зато от Алана ему были известны их секреты. Даже на улице Алан порой шептал ему, исподтишка указывая на прохожего: «Он занимается сексом только с теми, кто носит кеды», или «Он балуется ножиком», или «Связывать любит», или «Он выиграл в лотерею», или «Он повесил у себя над кроватью портрет матери и приспособил зеркало под таким углом, что как ни ляжешь, все равно ее видно».

Кроме рассказов Алана, Уильям ничего не знал об этих людях, но, годами наблюдая за ними, привык к ним, словно к своим. Теперь он занимал в баре место у задней стены — ему нравилось, как освещает его лицо приглушенный синий свет. Тянется ночь. Уильям оглядывает прокуренное помещение, высматривая знакомые лица. Кеды, ножи, мамочка, лотерея, — ведет он про себя учет.

Из-за окна доносились раскаты смеха. Этот беззаботный звук невыносимой тоской пронзал сердце. Заглянуть бы в бар хоть на часок, убедиться, сможет ли он снова стать тем, кем был. Как зябко ему было в последний раз, как он дрожал, кутаясь в пальто, и не знал, погода ли донимает его или озноб.

Едва войдя в бар, Уильям вынужден был прислониться к стене. Ноги подгибались. И все-таки он не сдавался, продержался до четырех утра, пока не начали гасить свет, и лишь тогда ушел с последними упившимися посетителями. На обратном пути он хватался за фонари, чтобы не упасть, и старался не думать о том, как в баре вокруг него образовалось пустое пространство — все соблюдали дистанцию, словно почуяли болезнь. В постели, зарывшись под одеяло, он плакал от ужаса и одиночества. Но даже тогда он не верил, что этот поход в бар окажется последним.