Чтение онлайн

Отойдя от окна, Уильям достал из шкафа чистые джинсы. Снял рубашку и пошел в ванную осмотреть себя при электрическом освещении. К новому телу он еще не привык, перемены были ужасны.

Еще в те годы, когда Уильям делал гимнастику ежедневно, его пугало, что даже после недельного перерыва мускулы съеживаются, теряют форму. Но теперь грудь ввалилась — такого никогда не было, — живот слегка выпятился вперед. Он провел пальцем по маленькому красному фурункулу на груди — точь-в-точь третий сосок. Повернуться боком к зеркалу, чтобы изучить болячки, усеявшие спину, духу не хватило. Он торопливо натянул футболку и заметил, что рукава уже не растягиваются на бицепсах, как прежде, послушно облегая широкие плечи, а свободно свисают почти до локтя. Чтобы вернуть румянец, Уильям провел по щекам

кубиком льда и пошлепал себя по лицу.

В сумрачной спальне он остановился перед большим зеркалом, еще раз всмотрелся в свое отражение. В приглушенном свете не столь заметно, как он исхудал, острые контуры лица смягчились. В баре тоже темно, там он еще вполне сойдет за здорового.

Прежние силы вернулись на время, когда Уильям накинул кожаную куртку и выбежал из дома, пристроился позади двух мужчин. Словно шпион в стане врага, словно самозванец, он следовал за ними, радуясь знакомым приметам на пути от дома до реки. Ночной воздух был не по сезону прохладным и благоуханным. Прежде в такие ночи Уильям говорил, что города коснулось дуновение райского ветра.

По привычке он помедлил у входа в бар, провел рукой по волосам, расправил рубашку. Внутри его оглушила громкая музыка, неистовый ритм. Люди толпились вокруг. Море незнакомцев. Алан умер прошлой осенью, и на миг Уильяму подумалось, что умерли все, кого он знал. Наконец он заметил возле сигаретного автомата «человека, выигравшего в лотерею», а «любитель кед» общался с вышибалой. Уильям вздохнул с облегчением — будто родственников встретил.

Он не знал, как себя вести. В прежние времена он мог простоять до утра, подпирая стену и оставляя свой пост лишь затем, чтобы взять еще пива. Теперь он переходил с места на место, отыскивая уголок потемнее. Мужчины смотрели сквозь него с тем отсутствующим выражением, какое он и сам мастерски умел изобразить на лице при виде кого-то непривлекательного. Уильям огляделся по сторонам — не найдется ли здесь бедолаги вроде него, человека, в глазах которого застыла смерть, — но, похоже, ни у кого не было тяжких забот. Слева от Уильяма слились в объятиях двое мужчин, одетых только в кроссовки и джинсы, обнаженные торсы сияли здоровьем. Справа двое других подались друг к другу, поцеловались и, пританцовывая, покинули заведение.

Из репродуктора текла мелодия полузабытой, некогда любимой песни. Тело по привычке начало раскачиваться в такт музыке. Толпа становилась все гуще, взметались приветственно руки, сверкали горлышки пивных бутылок, бармен подбросил в воздух полотенце и ловко поймал его за спиной. Музыка заглушалась смехом. Нестройная гармония веселья. В прокуренном воздухе каждый выглядел загадочнее, притягательнее, словно на размытой фотографии.

Уильям отступил еще глубже в тень, только кончик сигареты да носки ботинок оставались на свету. Влажные волосы прилипли к голове. Рубашка пропиталась потом, потемнела под мышками. Он омерзителен, ужасен, изувечен неизлечимой болезнью и отвергнут всеми. В этом мире, за который он так упорно цепляется, он никому больше не нужен. А он бы все отдал, лишь бы снова стать частью этого мира.

Острая боль — словно сердце рвется пополам. Сейчас он мечтал о тех радостях, от которых добровольно и с легкостью отказывался до болезни — о надежной любви, о постоянном партнере. Или вовсе не о любви он тосковал, а только об уверенности, игравшей прежде в его теле, об азарте, с каким набирал очки новых связей.

Больше всего в городе Уильяму нравились бары. Он бы и остаток жизни провел здесь, в полумраке, под грохот музыки, среди людей, различавшихся лишь внешне. Он часами, как очарованный, торчал в подобных заведениях, чаще всего возвращаясь домой один, но порой приводил с собой мужчину, привлекательного своей анонимностью. О некоторых сторонах жизни Уильям умалчивал — не из стыда, не из запоздалого раскаяния, но желая постоянно контролировать ситуацию: кому и сколько открыть о себе. Друзьям он предпочитал не рассказывать о похождениях, которые они могли не одобрить. Воздерживаться он в любом случае не собирался, но не хотел выслушивать советы и упреки.

Желание преображало его. Выйдя в большой мир, Уильям обнаружил среди мужчин странную и таинственную

породу — они легко меняли свою личность, входили в новый образ и выходили из него, словно меняли костюм. Ему понравилось возвращаться домой под утро одному, получив свою дозу наркотиков и секса, — а город пустынен, и уходящие в бесконечность улицы спиралью окружают его тайный мир. Бывали ночи, когда безотчетное желание обретало форму конкретного мужского тела, но чаще Уильям признавался себе, что мечтает о недостижимом, о вечной юности, беззаботности, свободе. В погоне за ними он растратил свою жизнь.

Он упустил миллион шансов, каждый раз уверяя себя, что будет еще один, и еще, а потом еще. А ведь ему так рано открылась уязвимость человеческого тела! Надо было лучше заботиться о своей плоти, а он играл с огнем. Он лишил свое тело последнего шанса. Изматывал его, чтобы посмотреть, как быстро оно оправится, как своей выносливостью опровергнет саму мысль о смерти. И в голову не приходило, пока не стало чересчур поздно, что тело следует укреплять, тогда его хватит еще на несколько десятилетий. Он промотал свои дни, как вертопрах — наследство, но если б чудесным образом приговор был отсрочен, он устремился бы обратно в свою жизнь, чтобы снова растратить ее впустую.

Подтянув к горлу замок «молнии», Уильям начал протискиваться сквозь толпу. Он пробивался к дверям, то и дело ощущая ладонью ткань чужих брюк, теплое прикосновение кожаной одежды. От шума разыгралась мигрень. Он побрел домой по знакомым улицам, голова кружилась от света фонарей и шелеста листьев. Успокоительно, словно река, текли по шоссе машины, рука об руку проходили парочки. Он помнил, как светится этот дом, и тот, и соседний… Весь город полыхает, безумствует, живет.

К этому врачу записываться было необязательно. Его пациентам то и дело требовалась неотложная помощь, и он уже несколько лет назад отказался от четкого графика. Выйдя из больницы, Уильям получил назначение на каждый второй четверг. Сперва он приезжал по утрам, чтобы не высиживать длинную очередь, но и с утра набивалось столько народу, что ждать приходилось чуть ли не до конца дня.

Переступив порог приемной, Уильям первым делом всматривался в лица больных, ища признаки упадка и разложения. Пятеро или шестеро пациентов являлись в один день с ним вот уже более года. Задолго до того, как Уильяма положили в больницу, он привык к ним, словно к части обстановки. Друзьями они не стали, но вежливо здоровались при встрече и на миг впивались друг в друга глазами, отмечая потерю веса, только что проступившие фурункулы, новые морщины, а затем отворачивались. Каждый из них, должно быть, видел в другом отражение собственного недуга, словно человеческие лица превратились в зеркала.

Иногда медсестра приглашала тяжелого пациента вне очереди. Никто не протестовал. Такой вежливости и предупредительности Уильям никогда раньше не встречал. Очередь обсуждала вопросы, которые болезнь сделала насущными: реакцию на лекарства, варианты диеты, технику медитации, похороны, визиты родителей; и какие ткани не раздражают покрытую болячками кожу, каким гелем пользоваться в душе. Вспоминали старинные народные средства. О здоровье никто не спрашивал, разве что человек выглядел на редкость хорошо.

Сегодня все в приемной казались такими бледными, словно над ними уже нависла тень смерти. Народу собралось столько, что Уильяму пришлось протиснуться на последнее свободное место позади стойки с журналами. Вокруг все кашляли, отхаркивались, должно быть, помещение кишит микробами. Уильям старался дышать носом, не втягивать отравленный воздух в легкие, но он прямо-таки чувствовал, как раскрывается каждая пора тела. В нем так много отверстий! Где-то он читал, что микробы садятся на кожу ладоней, а как только коснешься грязным пальцем глаза или губ, проникают в кровеносную систему. Он поглубже засунул руки в карманы кардигана. С трудом выдавил из себя улыбку и кивком приветствовал двоих знакомых. Дома, в одиночестве, он чуть ли не до слез радовался при мысли, что принадлежит к некоему братству пациентов, но, оказавшись среди них, избегал малейшего соприкосновения, словно чужие кашель и спазмы грозили ему новыми инфекциями.