Северный код
Шрифт:
Артём, видимо, тоже не планировал, потому что в какой-то момент он вышел из дома, где Тамара Васильевна напоила его чаем с пирожком и, я уверена, провела допрос с пристрастием на тему «кто вы, молодой человек, и что у вас на уме», и сказал мне:
— Полина.
— Да?
— Тамара Васильевна сказала, что у вас тут вольер шестой проседает. Я хочу посмотреть.
— Артём.
— Да?
— Вы умеете чинить вольеры?
— Полина, я начинал на стройке.
Я моргнула.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Двадцать лет назад. После института.
Я уставилась на него.
Я уставилась на него с шампунем на руках, в грязных кедах, в мокром фартуке, с волосами, собранными в хвост, который явно нуждался в реабилитации.
— Артём.
— Да?
— Я каждый день узнаю про вас что-то такое, что не помещается в мою картину мира.
— Это нормально, — сказал Артём. — Я тоже про вас.
И ушёл к вольеру.
С Тамарой Васильевной.
Я осталась во дворе. С Архипом. С шампунем. С полным отсутствием понимания того, что только что произошло.
В четыре часа я зашла в дом, чтобы позвонить Еве. Я не могла больше держать это в себе.
Я набрала Еву.
Ева взяла на втором гудке.
— Полина.
— Ева.
— Я по голосу слышу, что у тебя катастрофа. Какого масштаба?
— Местного.
— Конкретно?
— Артём здесь.
Пауза.
Долгая.
— Где «здесь»?
— В приюте.
— …
— Ева, ты ещё там?
— Полина, я там, но у меня перестало работать сознание. Ты говоришь, Артём Северов сейчас в приюте «Хвост и лапа» под Дмитровом?
— Я говорю.
— И что он там делает?
— Он чинит вольер.
— Полина.
— Да.
— Полина, мне нужно сесть. Я звоню тебе через минуту.
Она перезвонила через тридцать секунд.
— Я села. Продолжай.
— Ева, я не знаю, что говорить. Он приехал. Он снял пальто. Он закатал рукава. Он помог мне помыть Архипа. Он не сделал ни одной ехидной реплики. Он улыбнулся один раз. Сейчас он с Тамарой Васильевной чинит шестой вольер. У него двадцать лет назад была стройка. Ева. Стройка.
— Полина.
— Что?
— Слушай меня внимательно.
— Слушаю.
— Полина, такие мужчины — те, которые в сером кашемировом свитере чинят забор в подмосковном приюте, потому что туда приехала женщина, на которую они смотрят как на новую функциональность вселенной, — такие мужчины существуют только в романах.
— Ева.
— Полина.
— Я понимаю.
— Хорошо.
— И мне это очень не нравится.
— А вот это я понимаю.
Мы помолчали.
— Ева.
— Да?
— Что мне делать?
— Полина, ты у меня спрашиваешь?
— У тебя.
— Ну хорошо. Слушай. План такой. Первое: ты сейчас идёшь к Тамаре Васильевне, ты говоришь «Тамара Васильевна, спасибо за всё, я устала», ты садишься в машину и едешь домой. Второе: ты не разговариваешь с ним больше сегодня.
Если он попробует — отвечаешь односложно. Третье: дома ты ешь, моешься, ложишься, и я приезжаю с вином и мы обсуждаем эту ситуацию. И — четвёртое — Полина, очень важное.— Что?
— Полина, ты в него уже влюбилась.
Я молчала.
Я смотрела в окно дома Тамары Васильевны. За окном — старая яблоня. На яблоне — никаких яблок (ноябрь). У яблони — Артём. Закатанные рукава. Молоток. Тамара Васильевна показывает на забор. Артём кивает. Серьёзно. Внимательно.
Я ничего не ответила Еве.
Ева тоже какое-то время не говорила.
Потом она сказала очень тихо:
— Полина, я тебя люблю. Поезжай домой.
Я уехала через час.
Не сразу. Я ещё пила с Тамарой Васильевной чай. Я ещё обняла Архипа на прощание. Я ещё посмотрела на починенный вольер шесть (Артём действительно починил, без шуток — крепко, ровно, как будто всю жизнь только это и делал).
Когда я подошла к машине, Артём был у своей.
Его чёрный матовый Audi RS7 стоял в десяти метрах от моей S5 — он, видимо, тоже уезжал. На брюках было пятно (Архип). На свитере — другое пятно (видимо, чай Тамары Васильевны). На лице — то же спокойное серое выражение, что и утром.
— Полина.
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За Архипа.
Я моргнула.
— Артём, это вы Архипа мыли вместе со мной. За что мне-то «спасибо»?
— За то, что показали мне Архипа. И вообще.
«И вообще».
Я смотрела на Артёма.
На моего невыносимого, холодного, неприступного, расчётливого начальника, который только что три часа чинил забор в подмосковной деревне, и который сейчас стоял у своей машины с пятном от чая на дорогом свитере и говорил мне «и вообще».
Я открыла рот.
Я закрыла рот.
— Артём.
— Да?
— Не делайте так больше.
— Как?
— Не приезжайте сюда без предупреждения.
Он смотрел на меня.
Долго.
А потом сказал — очень тихо, без угрозы, без вызова, просто — констатацией:
— Хорошо. В следующий раз я предупрежу.
«В следующий раз».
Я села в машину.
Я завела.
Я смотрела, как он садится в свой RS7. Как закрывается дверь. Как загораются его фары. Как он выезжает первым, потому что мужчина выезжает первым, и я подозревала, что для него это было что-то такое же базовое, как дышать.
Я выехала за ним.
До трассы мы ехали друг за другом — его чёрный RS7 впереди, моя тёмно-синяя S5 за ним. На съезде на трассу он повернул налево, в сторону Москвы. Я тоже — в сторону Москвы.
Через десять минут он включил поворотник и съехал на заправку.
Яне съехала.
Яехала дальше.
Яне оборачивалась.
Но я очень хорошочувствовала , что он смотрит мне вслед.
Я ехала.
Я ехала по Дмитровскому шоссе обратно в Москву, и я думала только об одной вещи.