Чтение онлайн

Проверяю сообщения. Тишина. От Полины и Яны – ни слова. Вчера я им скинул смешной мем. Поля ответила смайликом. Яна написала «классно». И все. Как будто я не отец, а надоедливый знакомый, которого нужно вежливо отшить. Они там, в своем уютном мире с мамой, а я здесь. Один.

На работе тоже красота. Встречал сегодня взгляд замминистра – в нем было то самое мерзкое сочетание жалости и презрения, которое никогда не ожидаешь встретить по отношению к себе. «Как дела, Владлен Анатольевич? Как здоровье?» – этот идиотский шепоток за спиной. Все знают. Все видят,

что я трещу по швам. И им это нравится. Любят смотреть, как тонет тот, кто был выше.

А Лена? Два дня. Целых два дня она охотится за мной, как настоящая хищница. Нежный цветок? Да она этой нежностью, как одеялом, прикрывает свой звезданутый характер, так что я и не понял поначалу, кто передо мной. Не фиалка, нет. Гарпия! И очень умелый манипулятор.

«Голова болит, наверное, давление упало».

«Не бросай меня, пожалуйста. Всю жизнь меня все бросают, если это сделаешь ты – я просто не переживу».

« Ночью снились кошмары, кто-то громко ходит за стеной, не могу уснуть».

А сегодня утром она превзошла себя.

Прорвало кран.

Сразу позвонила, орала, как настоящая истеричка:

– Котя, я не знаю что делать! Вода везде! Ты приедешь?

Представляю картину. Я, бледный, с дергающимся глазом, на полусогнутых, бросаю совещание с министром и мчусь через полгорода чинить ей еб*чий кран. Как какой-то сантехник из ЖЭКа.

Странная штука. С Кариной… С Кариной я даже не знал, где у нас инструменты хранятся. Она сама все делала, организовывала, решала. И никогда, слышишь, никогда не тащила меня с работы ради такой ерунды. А тут… Меня пытаются втянуть в жалкую игру в «спасителя» без моего на то согласия!

– Вызови аварийную службу, – цежу сквозь зубы. – Или погугли, как перекрыть воду. Взрослый человек, справишься.

Сбрасываю звонок. Даже испытываю небольшое удовлетворение от того, что не поддался, не побежал, не дал собой манипулировать. Пусть учится решать свои проблемы сама.

Проходит час. Два. Телефон молчит. Ни одного мерзкого писка. Ни сообщения, ни звонка. Ничего. Сначала я радуюсь этому. Наконец-то Лена замолчала. Не повзрослела, люди не меняются так кардинально за такой маленький срок. Но хотя бы поняла, чего я от нее хочу. Что рядом со мной должна быть взрослая, сильная, самодостаточная женщина.

Но к обеду тишина начинает напрягать, давит на уши, и становится слишком громкой. Слишком нарочитой. Это уже не молчание обиженной женщины, это что-то другое. Что-то нехорошее.

Я срываюсь на крик на подчиненного из-за какой-то ерунды в отчете. Сам потом не могу вспомнить, за что. Просто прорвало. Все смотрят на меня как на сумасшедшего. Мне плевать.

К четырем часам не выдерживаю. Сам звоню ей. Трубку она ожидаемо не берет. Вызов сбрасывает. Пытаюсь еще раз – то же самое. В груди замирает что-то холодное и скользкое. Не страх. Нет. Скорее… предчувствие.

Черт с ней, с гордостью. Я попробовал воспитать из девочки женщину, не получилось. Может я и сам не готов к тому, чтобы со мной был кто-то равный. Нервничаю так, будто

Лене не 28, а 5 и я оставил ее один на один со спичками. Знаю, что это шиза, но ничего не могу поделать. Выдыхаю. Решаю, что пора ехать. Разбираться. Посмотреть ей в глаза и наконец поговорить. Может нам нужно увидеть друг друга и только тогда пройдут все обиды, претензии и желание исправлять другого под свой выдуманный стандарт.

Может мы наконец станем принимать друг друга такими, какие мы есть?

Подъезжаю к дому. Некогда роскошный, теперь он кажется мне дорогой тюрьмой. Ненавижу этот район. Ненавижу этот подъезд с его стерильным блеском. Ненавижу эту квартиру. Ошибочка вышла, Владлен. Чертовски дорогая ошибка.

Лифт как назло не работает. Иду пешком. Давлюсь тяжелым, спертым воздухом. Сердце колотится как-то неровно, с перебоями. Нехорошее, гнетущее чувство сжимает грудь. Кажется, вот-вот случится что-то плохое.

И тут я останавливаюсь, замираю как вкопанный. На полпути между этажами, на сером бетоне ступеньки – маленькое, темное тельце. Птица. Наверное, правильно сказать, птенец. Залетел в подъезд, бился о стекла, искал выход и не нашел. И сдох здесь, один, в чужом месте.

«К беде», – само собой проносится в голове дурацкая, суеверная мысль.

Я останавливаюсь, смотрю на замершее в страшной судороге тельце. Меня передергивает от омерзения. И от чего-то еще. От леденящего предчувствия. Тогда я еще не понимаю, к какой именно беде. Какая катастрофа ждет меня за дверью.

Ключ в замке поворачивается с тупым щелчком. Толкаю дверь. И получаю первый удар. Не физический, но гораздо хуже.

Чужой парфюм, дорогой, но навязчивый.

И обувь. Огромные, грязные, мужские кроссовки, брошенные посреди моей прихожей, как у себя дома.

Кровь стучит в висках. Все внутри мгновенно сжимается в ледяной ком. Из комнаты доносится смех. Ее смех – заискивающий, глупый. И низкий мужской голос, что-то бормочет ей в ответ.

Я не помню, как оказался в дверях кухни. Просто вваливаюсь туда, снося на пути стул. Дышу тяжело, как бык. Рожа красная, сердце стучит где-то в глотке.

И вижу их.

Лена у плиты, что-то кашеварит с глупой улыбкой на красивом как у куклы лице. А за столом… За столом он. Тимофей. Мой сын. Сидит, развалясь. Почти что голый. То есть только в штанах, без рубашки, она висит на спинке стула рядом. И пьет кофе из моей кружки, пока моя женщина жарит ему блинчики.

Мир сужается до точки, до этой картинки, которая разделила жизнь напополам. Ярость – белая, слепая, знакомая – подкатывает к горлу, заливает глаза. Руки сами сжимаются в кулаки. Я готов кинуться на него, как тогда, в прошлый раз, рвать его за то, что он посмел…

Ревность сходит так же резко, как и накатила, а не смену ей приходит мысль, холодная и четкая: За кого?

За кого драться будешь, Владленчик?

За нее? За эту жалкую, манипуляторшу? За платье ее цветастое? За духи как сироп сладкие? За квартиру бабкину? Или за вечные слезы, от которых меня уже типает?