Чтение онлайн

– Если так решишь. Твоё право, – отзываюсь тихо. – Но на ринге.

Каждое слово даётся усилием. Не потому, что трудно говорить – а потому что каждое должно лечь точно.

Я не только с Молотом говорю, я со всеми. Со всей этой кипящей, еле сдерживаемой массой.

Мне не нужен хаос. Мне нужны правила. Свои, но правила. Потому что, если сейчас всё разнесут, – будут шмоны, изоляции, допросы.

А мне, сука, нельзя терять ни минуты. У меня режим – тоньше волоса. Свиданки, провоз, контроль на проходке – всё выстроено.

И сейчас одна гнилая

драка может снести всё к хуям.

Кое-как дожимаю Молота. Смотрит в упор, скулы хрустят от сжатия. Но кивает. Грубо, резко, как удар в корпус. Типа, ладно. На ринге. Без говна.

Разворачиваюсь.

Толпа чуть шевелится, отступает. Воздух по-прежнему натянутый, как канат. Но уже не на разрыв. На выдержку.

Цепляю краем взгляда пташку. Сжавшаяся, худенькая, стоит, как мышь на пороге львиного вольера. За мной держится – и на том спасибо.

Тим смотрит издалека, готов в любой момент вмешаться. Но я пока рулю сам.

Пацан, что с заточкой, стоит в толпе. Бледный, как лист. Пот стекает по вискам. Губы дрожат, взгляд бегает, но держится.

Молодой. Горячий. И, сука, тупой. Лез туда, куда не просили. Хотел показать, что не мразь. А показал, что безмозглый.

Я подхожу к нему, не спеша. Шаги тяжёлые, будто по земле, что вот-вот взорвётся.

– Барс, – ко мне выходит Кобец. Главный из той группы. – Пацан сглупил. Пересрал. Молот его вызвал за неправильное слово. Первая ходка, двадцать лет.

– На биографию мне похуй, – отрезаю резко. – Меня интересуют правила. Которые он нарушил.

Кобец кивает, но стоит. Смотрит мне в глаза. Вижу, как давит в себе что-то.

Слова, сопли, память про свою первую ходку – хер его знает, что у него там на душе. Мне не интересно.

– Знаю, – продолжает тот. – Но жалко. Его к нам засунули, хотя там хуйня статья. По полной впаяли и к нам, на жестяк. Реально жалко.

– Я не жалостливый.

Кобец поджимает губы, принимая мой ответ. Не давит, но и не отходит. Стоит. Тупо стоит. Упёртый.

Сука, он этих убогих по углам собирает. Всех сопливых, битых жизнью. Тащит на себе, будто мессию из себя строит.

С молодухи ещё срок мотает и до сих пор эту дурь из башки не выкинул. Всех жалеет. Всех, кроме себя.

– Бой через неделю поставлю, – произношу, холодно. – Там скоро Молоту шлюху подгонят. Пар сгонит, подобреет. Но ничего не обещаю.

– Спасибо, Барс. Я не забуду.

Киваю. Разворачиваюсь, иду прочь.

Адреналин ещё брызжет в кровь, сердце молотит, будто хочу кого-то убить, но руки уже расслаблены.

Тело отходит. На автомате выдыхаю. Медленно, сквозь стиснутые зубы.

Разрулил. Главное – это. Молот поначалу мог сорваться. Сука опасный. У него, если крышу рвёт – уже не тормозит. Берёт и давит. Потому что может. Потому что кайф ловит от разрушения.

И старше меня, и ярче. За счёт безбашенности.

Если с ним разрулил и с Кобецом договорился – уже всё позади. Мелькие нюансы осталось решить.

Но напряжение не уходит до конца. Потому что внутри что-то зудит. Сильно, жгуче.

Херачит по затылку так, что всё тело в напряжении.

Бросаю взгляд в сторону. Внутри всё через мясорубку пропускает, перекручивая внутренности.

Пташки рядом нет.

Я слышу шум, отголоски голосов где-то вдалеке, но это будто за стеклом. Мне страшно. До трясучки, до тошноты.

Сердце долбит так, что кажется – его слышно всем. Оно не просто бьётся – оно мечется, как зверь, загнанный в клетку.

Я сжимаюсь, сжимаюсь, сжимаюсь. Хочу исчезнуть. Пропасть. Раствориться в воздухе.

Я знаю, что Барс бы меня не оставил. Не дал никому даже пальцем меня тронуть. Я верю в него.

Но меня всё равно трясёт.

Особенно когда ощущаю резкий толчок в сторону. Чьи-то пальцы вцепляются в запястье. Меня утаскивают.

Я задыхаюсь. Хочу крикнуть. Рот раскрыт, но голос застревает. Гортань пылает, как от ожога.

Барс говорил – не кричать. Не выдавать себя.

Меня впечатывают в какую-то нишу, может, между стен, может, в тень. Резко, грубо, так, что спина стукается о бетон.

– Охуеть, – гундосит кто-то рядом. – Это что за подарок? Барс решил охоту на шлюшку устроить? Так я поймал.

Незнакомец стоит впритык. Смердит перегаром и табаком. Я чувствую, как у меня от паники сводит живот.

Я не могу дышать. Не могу думать. Я качаю головой, пытаясь нахмуриться, сжать лицо, сделать его грубее, резче.

Кислота страха расползается по венам. Как будто по мне кипяток разлили. Я представляю, что мужчина сейчас прикоснётся.

Страх обвивает горло, сжимает грудь, перехватывает дыхание так, что я судорожно хватаю воздух, но лёгкие будто отказываются работать.

Тошнота подступает волной, подкатывает к горлу. Ужас бьётся в грудной клетке. Такой, от которого тело перестаёт слушаться, а мысли превращаются в рваные обрывки.

Меня трясёт. Колени подгибаются, зубы стучат, и я изо всех сил сжимаю челюсть, чтобы не выдать себя звуком.

Взгляд незнакомца ползёт по мне медленно, липко. Маслянистый, оценивающий. От него хочется содрать с себя кожу.

Я чувствую себя… Испачканной. Осквернённой уже сейчас, ещё до чего-то реального. От одного только взгляда.

От этого мерзкого ощущения, что меня рассматривают не как человека, а как вещь.

Меня мутит. Нужно к Барсу! Как-то дать понять, что я здесь. Позвать его, маякнуть.

Внутри всё рвётся к нему, беззвучно, со рвущимся отчаянием. Самир найдёт меня, обязательно.

– Не знаю, что за хуйня тут происходит, – мужчина ухмыляется. – Но давай по-быстрому. И разойдёмся. Будешь брыкаться – узнают все. По кругу пойдёшь.

Слова врезаются в меня, как удары. Грубые, грязные, унизительные. От них внутри что-то ломается с хрустом.

Меня трясёт ещё сильнее. Так, что я едва стою. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.