Прощай Атлантида
Шрифт:
С членами корпораций я провела свои последние эксперименты. Знакомые мне корпоранты имели обыкновение не только напиваться, по и нелепым образом драться на шпагах. И это тоже не приводило меня в восторг, казалось дешевой копией чужих, отошедших в прошлое обычаев. Вот почему я позволила себе поучаствовать в этой игре — про-верить, как далеко может завести сон разума. Итак, полушутя я раздразнила и, можно сказать, стравила двух кавалеров, заставила ревновать, и они вызвали друг друга на подобную бессмысленную лжедуэль. Конечно, она происходила не на рассвете на опушке леса, как во времена Пушкина, а в спортивном зале, и уж никак не была борьбой не на жизнь, а на смерть. Правду говоря, я хотела не только из вредности посмеяться над глупостью дуэлянтов, — что уж там, происходящее мне до некоторой степени льстило. Гордиться подобным поведением не приходится. Но долго я этим не занималась, не было смысла.
Почти убедив себя, что неспособна влюбиться по-настоящему, я в глубине души начала тосковать по искренней, подлинной любви, той, где были бы в согласии тело и душа, разум и чувства.
Вспоминаю один, по-моему, забавный эпизод из этого легкомысленного, эгоистичного времени, недолгою — до того, как обрушился небосвод над головой. Около 1937 года к знакомой семье приехал гость с другого края света, из Австралии. Его отец, кажется, еще в конце XIX
Оказалось, выбор австралийца пал на меня, хотя он со мной почти не разговаривал. Он прямиком обратился к маме, чтобы она в свою очередь познакомила меня с разработанным им сценарием моего будущего. Австралиец был уверен, что я в статусе жены полностью отвечаю всем его требованиям. Он решил кардинально изменить образ жизни, он уже достаточно богат для того, чтобы покинуть полудикий континент и поселиться в Лондоне. Его честолюбивой мечтой было попасть в аристократическое общество и быть представленным ко двору английского короля. Там, конечно, не обойтись без соответствующей жены. К 18 годам из меня можно сделать безупречную кандидатку на эту роль. Заботу о наведении окончательного блеска он берет па себя, чтобы, подобно Пигмалиону, создать свою Галатею. Он оплатит трехлетнюю учебу в знаменитом интернате для девушек в Швейцарии, из которого в 18 лет я выйду готовой дамой высшего света. Языки, к счастью, она (это я) уже знает, там научится устраивать приемы, управлять многочисленной прислугой, обучится теннису, гольфу и верховой езде, охоте на лис, а также игре в бридж. Жених еще скромно добавил: таким образом он надеется доказать мне, что его стоит любить. Он отнюдь не навязывается и не торопит, так как понимает, что мне всего пятнадцать лет. Пусть уж мама меня подготовит к решающему разговору.
А мы с мамой просто умирали со смеху. Между нами царило такое согласие, никому из нас и в голову не приходило обдумать эго фантастическое предложение хоть чуточку всерьез. Лишь много позже я сообразила, что это было предложение, которое в другой семье восприняли бы как дар небес. Рассказываю об этом еще и потому, что всегда интересно представить, как бы сложилась твоя жизнь, если бы в тот или иной ключевой момент было принято решение иное, чем было принято.
Этот комический эпизод мне вспомнился несколько лет назад, когда я некоторое время провела во франкоязычной Швейцарии. Там недалеко от моего местожительства располагались два закрытых всемирно известных интерната — для девочек и для мальчиков. С тридцатых годов многое изменилось, кроме, бы ть может, безумно высокой платы за обучение. Понятие о высшем обществе стало другим. Я была весьма удивлена, когда узнала, что сейчас тут в основном придают блеск детям новых русских. Я наблюдала за тем, как воспитательницы вели две группы учеников на прогулку по набережной Женевского озера. Младшие говорили по-русски, а дети постарше — только на французском языке. Мы с собеседниками, тамошними друзьями, пришли к выводу: вряд ли все эти утонченно воспитанные наследники олигархов когда-либо вернутся в Россию.
/
ПЕРВАЯ
ЛЮБОВЬПервая любовь пришла, когда мне было семнадцать. В один миг все теории о раздельной жизни, о разных мужчинах для дружбы и развлечений, все, что в уме я так красиво разложила по полочкам, рассыпалось в прах. Все мои арсеналы стратегии и тактики оказались бесполезными, да и зачем мне они были теперь? Ничто постороннее больше не имело значения. Мы оба знали: это настоящее.
Мы были немного знакомы с детства, с тех времен, когда мне было десять лет, Диме — четырнадцать. Его настоящее имя было Дитрих Фейнман, в семье и для друзей — Дима. Мать, москвичка из русской интеллигентной семьи, принадлежала к так называемой белой эмиграции. Сына она назвала Дмитрием, но в Рижском бюро регистрации рождений, свадеб и смертей в 1918 году сидел немец, не признававший русских имен, и он-то без спросу заменил Дмитрия на Дитриха, более приятного его слуху. Отец Димы но национальности был еврей. Фейнманы жили неподалеку от моих дедушки и бабушки — на Элизабетес 63, где размещался также и зубоврачебный кабинет его отца. В Риге в случае надобности меня вели именно к этому доктору. В просторной семикомнатной квартире три комнаты были отданы иод врачебную практику. Я хорошо помню и комнату ожидания, и кабинет, который в моем представлении походил на средневековую камеру пыток, так что все, связанное с этими посещениями, у меня вызывало легкую дрожь. Мне была противна даже картина, висевшая в приемной врача над диваном. То была репродукция Острова
смерти Арнольда Бёклина. Неизвестно почему эта работа эпохи символизма и югендстиля в Риге пользовалась чрезвычайным спросом — она часто украшала гостиные представителей солидного среднего класса. Символизм ее для меня навеки слился воедино с зубной болыо и ожиданием мучений. 1Те менее противным казался мне мальчишка, которого я встречала почти каждый раз или в коридоре, или в кабинете и который смотрел па меня, как на пустое место. Зубного врача я по сей день ужасно боюсь, по в то время страх перерастал в возмущение: как только врач начинал мне сверлить зуб, этот надутый пузырь, всего на пару лет старше меня, бесцеремонно входил и всякий раз просил у о тца денег.
Прошло несколько .дет, в течение которых мы не виделись. Семьи не были знакомы настолько близко, чтобы встречаться, и зубная боль, похоже, решила тоже оставить меня в покое. Однако время от времени я слышала имя Димы, в студенческих компаниях всегда был кто-то, кто его знал.
Дима был хорош собой и не обделен талантами. Среди сверстников бытовало мнение, что на него можно положиться. Он учился в Рижской городской первой гимназии, где работали выдающиеся педагоги. Я слышала, что после окончания гимназии он начал изучать медицину, хотя мечты и интересы его самого были связаны с музыкой. Дима прекрасно играл на рояле, поэтому колебался. Манила консерватория, но привлекала и медицина, к тому же не хотелось огорчать отца. В конце концов они договорились, что после окончания медицинского факультета, когда основа жизни будет заложена, сын сможет делать все, что душе угодно. Итак, Дима учился в Медицинском и параллельно частным образом продолжал заниматься у консерваторского преподавателя Сергея Тагера. На одном из вечеров жизнь снова свела нас вместе.
Я вхожу в зал. За роялем сидит молодой человек, вроде знакомый, и играет Шопена. Подхожу. Меня завораживает, как музыка отражается в его лице, в его глазах, еще больше — то, с какой нежностью его пальцы прикасаются к клавишам. Мы встречаемся взглядами, улыбаемся друг другу. Контакт возникает в тог же миг, как безоговорочное утверждение нашего безусловного соответствия друг другу. С этого момента мы больше не расставались.
В наших отношениях мне все казалось естественным и простым, хотя подруги как раз находили тут какие-то сложности. Ну и что, что у Димы на тот момент были две любовницы, о которых знали все, и уж конечно, я тоже. Одной из них была молоденькая жена пожилого врача, сама тоже врач, а второй — знаменитая тогда в Латвии слаломистка. Дима и сам был страстным лыжником. Меня эти детали, толки о которых не смолкали, как ни странно, почти не задевали. Я уже знала: любимая и любовница зачастую не одно и то же. Его частная жизнь ведь началась задолго до меня, и наши отношения развивались шаг за шагом, осторожно и медленно, но неумолимо. Прошло очень много времени, пока они стали совсем близкими. Дима не торопил меня, он обращался со мной так бережно и осторожно, словно я была из фарфора. Обе вышеупомянутые дамы вскоре как-то незаметно исчезли из его жизни.