Прощай Атлантида
Шрифт:
Этот, 1940 год для меня был более чем странным. Да — страшное лето, так же, как для многих в Латвии, но в то же время, кажется, самое прекрасное и счастливое во всей моей жизни. Невероятно, но я могу подтвердить, что такое возможно, и не стыжусь заявить об этом. Эйфория чувств скрадывала, ослабляла разрушительные толчки фатального землетрясения, в ходе которого обращалась в руины вся наша предыдущая жизнь. В эгоизме человека, переполненного счастливой любовью, реально существовали только мы двое — я и Дима. Я укрылась в почти герметично закрытом мирке, — слышали про око тайфуна?
Лето провели в Юрмале. Тоже в последний раз. Дима оказался прекрасным яхтсменом и гребцом, целые дни мы проводили на яхте или в лодке. Посреди реки Лиелупе мы открыли островок, который теперь принадлежал только нам.
Сегодня, вспоминая 1940 год, мне надо сильно напрячься, чтобы отделить тогдашние свои ощущения от сегодняшних взглядов. Эго действительно нелегко, но надо постараться.
Было совершенно ясно, что у людей отберут их имущество. Но у евреев отсутствовала альтернатива, в Советском
Союзе мы надеялись сохранить хотя бы голую жизнь. Для таких людей, как мои родители, расставание с материальными ценностями не было самой большой из трагедий. Отец размышлял: "Если бы эта власть и впрямь придерживалась своих хваленых принципов — от каждого по способностям, каждому по труду, — ни мне, ни вам не пришлось бы беспокоиться о куске хлеба".
Конечно, принципы, провозглашаемые коммунистами, воспринимались мною с осторожностью. Но и в предельно неблагоприятных условиях будущего я не раз убеждалась в том, что знания помогают и самому выжить, и другим пригодиться, и я всегда считала этот постулат отца верным.
Отец лишился доступа к банковским счетам в Швейцарии и США, не говоря уж о потерях в Латвии, но, сравнивая с бедами других людей нашего круга, это было не самой большой проблемой. Помню, мама смеялась: "Твои сестры всегда меня осуждали за легкомыслие и расточительность, мол, из-за меня у тебя нет ни заводов, ни домов, ни прочего добра. Теперь видно, что мы жили правильно и нам не о чем жалеть!"
Действительно, материальные потери были самым последним из того, что определяло наше отношение к новой власти. Несравнимо тяжелее была потеря человеческих и гражданских прав и свобод, хотя и в годы правления Ульманиса они уже были затронуты. И крах всех надежд на то, что Балтия могла бы сохранять статус нейтральной правовой зоны, быть буфером между агрессивными державами и идеологиями. Как Швеция или Швейцария.
Иные из моих подруг совершенно опустили руки, будто выброшенные в бурное море кораблекрушением. Тогда они и вообразить не могли, что грядет нечто намного более страшное, чем потеря имущества. Они были милые девушки, хорошо воспитанные и образованные, но большинству их будущее с непоколебимым порядком вещей, под защитой семейного состояния — солидной недвижимости и внушительных банковских счетов — казалось вполне предсказуемым. И вдруг — буквально в несколько дней — как будто стремительная лавина унесла все с собой.
Моя мать спокойно и не без иронии восприняла и бытовые изменения. После слезного расставания Маня у нас больше не работала, и мама легко и естественно выполняла всю работу по дому, прекрасно готовила, преподносила нередко кулинарные сюрпризы. Жалобы, слышимые от других, она просто презирала.
Оглянувшись, вижу, что еще в 1940 и в 1941 году до 14 июня, по сравнению с другими, судьба мне и моим близким благоволила. Некоторые, как бы случайные совпадения спасали нас в ситуациях, которые легко могли стать роковыми. Моего отца ведь могли арестовать и даже убить, как это случилось со многими другими. Он был достаточно состоятельным, годами жил в Западной Европе, имел широкие связи во влиятельных финансовых кругах. Все это делало его персону в глазах властей более чем подозрительной и ненадежной.
Осенью 1940 года, приступив к занятиям в университете, я впервые столкнулась с бесчисленными бессмысленными вопросами советских анкет. Самый трудный вопрос для меня был о моем проживании за границей, что при новом строе считалось величайшим грехом.
Логики тут не наблюдалось никакой, ведь по отношению к СССР Латвия сама была точно такой же заграницей, как любое другое государство Лиги Наций.Опасным подводным камнем мог стать и подробный перечень трудовых отношений отца. Договорились указывать только два места, где он работал постоянным консультантом — химический концерн 1С-РагЬеп и концерн киноиндустрии ИРА. Подозреваю, что местные чекисты, старательно изучавшие анкеты, толком не знали, что это за предприятия, или нс считали их особо важными. Так я приобрела первый опыт с советскими анкетами. Позднее, как и все, я заполняла их в немалых количествах, потихоньку упрощая и укорачивая. Конечно, я не могла вовсе скрыть, что росла за границей, но скостила большую часть этого времени. В Берлине я находилась в совсем раннем детстве, а в школьные годы постоянно жила у бабушки и дедушки в Риге. Париж я не упоминала вовсе.
Может быть, самым крепким щитом, защищавшим моего отца в 1940—1941 годах, был листок бумаги — трагикомический парадокс: удостоверение консультанта Ш'АО. ИТАС называлась организация, которая занималась всеми имущественными вопросами, связанными с репатриацией балтийских немцев. Основная их масса отбыла в Германию в 1939 году, но в Латвии еще оставалось некоторое число немцев, не спешивших выполнить приказ Гитлера, пока темные слухи о предстоящей советской оккупации прибалтийских стран не обернулись реальностью. Тогда почти все они обратились в бегство.
Так как между гитлеровской Германией и Советским Союзом был заключен пакт о ненападении, репатриация балтийских немцев продолжалась вплоть до самого начала войны. К слову, некоторым латышам тоже удавалось покинуть страну, если они могли доказать свою этническую принадлежность к немцам.
11ТАС действовал еще долго в течение первого советского года, подсчитывая имущество балтийских немцев, занимаясь вопросами его передачи и компенсаций. Советское правительство не особенно вмешивалось в дела будущих подданных Гитлера и отъезду не мешало. Так как юристы из местных немцев по большей части уже уехали, бывшие школьные товарищи отца попросили его проконсультировать 1]'ГАС в делах финансовых и ликвидационных. В основе всего была частная договоренность, по одноклассники достали ему вроде бы официальное, хотя в действительности нигде в немецких бумагах не зарегистрировав нос служебное удостоверение, которое в глазах советов было весомым документом. Чекисты относились к нему очень уважительно, так как Гитлер вдруг оказался большим другом СССР — в то время его даже критиковать было нельзя. Абсурд на абсурде!
В Латвии сразу же начались аресты и казни политических противников. В кругу наших знакомых первой под безжалостный удар попала русская белая эмиграция. Кажется, это совпало с уничтожением латышской политической элиты. В любом случае, ненависть советской власти к белоэмигрантам проявилась незамедлительно. Один за другим пропадали мамины близкие друзья — русские и евреи — из редакций популярнейших русских газет Сегодня и Сегодня Вечером. Мама была хорошо знакома с женой зам. редактора газеты Сегодня Харитонова, так что я хорошо помню эти события. Так же бесследно исчез знаменитый карикатурист этой газеты, выступавший под псевдонимом СШв, и другие наши знакомые.
Но не меньше, чем сами репрессии, меня потрясли изменения в обществе, рожденные сменой власти, разительные перемены в поведении и разговорах людей, которые без стеснения приспосабливались к требованиям и стилю оккупантов и новых правителей. Уже тогда я спрашивала себя, сколько в этом лжи и лицемерия, а сколько — просто невероятной способности самовнушения. Я не говорю, конечно, об убежденных коммунистах, на тогдашнюю радость которых и веру в лучшее будущее я никогда зла не держала. Вера и одержимость иллюзиями по крайней мере искренни, хотя никому от этого легче не бывает. Свой резон был в тогдашних толках о том, что шесть лет авторитарного режима Ульманиса косвенно подготовили почву для тоталитаризма. Хотя бы в смысле менталитета. Демократия была ликвидирована, ограничения свободы слова и взглядов уже привычны. И еще вспоминаю дискуссии вполголоса о том, правильно ли было не сопротивляться оккупации, почему так было надо или не надо. Приводили финский пример.