Прощай Атлантида
Шрифт:
Этот период лирического откровения связан и с моим другом детства Паулем, с нашей последней встречей в Риге в 1938 году. Павлик изучал медицину в Швейцарии и рассчитывал остаться там как врач. Он приехал к нам в гости в Ригу на каникулы. Он был молодым мужчиной, и я в свои шестнадцать уже не была ребенком, но наша дружба возобновилась так легко и быстро, как будто и не было расставания, все еще оставаясь отношениями брага и сестры. Наше немедленное взаимопонимание не в последнюю очередь возникло из совпадения литературных пристрастий. Пауль был человеком, познакомившим меня с новейшей
немецкой поэзией, первым делом со своими любимцами Рильке и Штефаном Георге. Первого из них я сразу признала своим, он навсегда вошел в мой внутренний мир и стал его частью. Павлик уехал, вскоре пути наши разошлись, началась совсем другая жизнь, полная тяжких испытаний. Друга детства
Есть еще одна книга, которая сопровождает меня со времен отрочества. Вовремя, то есть на пятнадцатый день рождения отец мне подарил сборник афоризмов и максим Ларошфуко. Томик в мягком переплете из сафьяновой кожи с золотым обрезом (из серии ВгЫгоёкерие гозе) оказался обиталищем мудреца, жизненная философия которого стала для меня источником радости и силы. Там я нашла точно и остроумно сформулированные мысли, — нечто похожее я с полным убеждением могла бы высказать сама, но никогда не сумела бы сделать эго так совершенно. Некоторые из максим Ларошфуко укрепили мои личные воззрения, принципы. Хотя бы запомнившееся на вело жизнь — "II ез1 р1и$ копогаЫе (1’Нге Ьотрё раг зез апш с/ие с!е 1еиг тё[и>г” (Большая честь быть обманутым друзьями, чем им не доверять) — во многом соответствует моему отношению к близким людям.
Уже старшеклассницей в Риге, наряду с известными и в Латвии французскими писателями, начиная с любимого автора моей мамы Пруста, я вдруг неожиданно заметила в числе заказанных книг роман еще совсем неизвестного молодого писателя с необычным, непривлекательным названием Тошнота. Книга меня захватила; кроме всего прочего, она отвечала моим критическим взглядам на мир в то время. Пришлось ждать долгие годы, пока в пятидесятые мне вновь стали доступны позднейшие литературные и философские труды теперь уже всемирно знаменитого Жана-Поля Сартра.
В последнее время часто вспоминаю еще одну книгу, которая в школьные годы меня сильно взволновала и отложилась в памяти. Речь о романе немецкого автора Франца Верфеля Сорок дней Муса-Дага, вышедшем в свет в 1933 году, после прихода Гитлера к власти. Он впервые в литературе освещает первый геноцид XX века — бесчеловечное массовое истребление армянского меньшинства в Турции в 1915—1916 гг. Число расстрелянных или иначе убитых армян превышало миллион. Роман основан на рассказах выживших армян и других свидетелей, а также на документах, которых было, правда, немного. В то время основные сведения об этом преступлении еще содержались за семью печатями, точно военная тайна. В наши дни архивные документы стали доступны, и оказалось, что отображение событий свидетелями и автором полностью отвечает истине. За сухими цифрами, известными теперь истории, в романе Верфеля раскрываются судьбы конкретных живых людей.
И в Берлине, и в Париже у родителей были знакомые армяне, славные люди, которых при чтении я невольно представляла на месте описанных в книге жертв. Этот исторический роман на меня произвел столь сильное впечатление, что некоторое время я не могла думать ни о чем другом, — в разговорах с родителями и близкими друзьями то и дело возвращалась к этой теме, изучала, насколько возможно, исторический контекст, причины равнодушия занятых войной держав, упрямой политики замалчивания истины в Турции (эта тенденция, увы, не преодолена и сегодня). Одного лишь я не могла предвидеть: что нам самим придется пережить нечто похожее в ближайшем будущем.
Время рассказать и о самых ранних моих театральных впечатлениях. Пересказы театральных сюжетов, обсуждение театральных постановок и исполнителей дома слышаны уже с малолетства. В Риге родители чаще всего посещали Оперу,
Театр русской драмы, а из постановок на латышском языке предпочитали спектакли театра Дайлес. Брать с собой в театр меня начали довольно рано, хотя бывало это не слишком часто. Вначале на музыкальные постановки, потом изредка и на серьезные спектакли для взрослых. Казалось бы, что уж там я могла понять в столь нежном возрасте... И все же нельзя недооценивать ранние художественные впечатления даже на уровне подсознания. Так, например, уже в раннем детстве мне посчастливилось видеть на сцене двух всемирно известных актеров, и каждый из них оставил неизгладимое моментальное фото в моей визуальной памяти.
Одну из постановок я видела в Берлине еще в дошкольном возрасте, даже не знаю, что за пьеса была, 1! любом случае — не предназначенная детям. Должно быть, у гувернантки был выходной, и мама, не желая оставлять меня дома одну, прихватила с собой в театр.
Играл Фриц Корт-нер, известный окружающим меня взрослым по знаменитым уже тогда экспрессионистским немым фильмам. В спектакле (по всей вероятности, бульварной мелодраме) он играл обманутого женой мужа, решившего ее отравить. Помню лишь такую картину: Кортнер на глазах у публики сыплет что-то в стакан с вином, входит его жена, весь зал замирает — сейчас она выпьет отраву! Мама шепотом мне объясняет, за что он мстит, это я поняла, но затем на сцене произошло нечто странное и необъяснимое. Я видела, что обманутый господин действительно ужасно оскорблен, в нем пылает ненависть к этой женщине, но в то же время он излучает и безграничную любовь (слово "страсть" мне еще не было знакомо). И самым загадочным было то, что довольно долго Кортнер стоял спиной к зрителям. Не видя его лица, по спине я поняла, как он страдает. Позже, читая книги о Фрице Кортнере, слушая в Берлине рассказы о его легендарных ролях и постановках, я осознала, что именно это и было особенностью его актерского мастерства — всем телом,напряжением мускулов, оставаясь как бы неподвижным, внушать сложные эмоции. В этом и я сама убедилась по некоторым фильмам.
Примерно в то же время, в возрасте шести или семи лет, в Риге меня повели в Русскую драму на Ревизора. Это пьеса, понятная на всех уровнях, — даже ребенку интересно смотреть, что получается, если одного человека путают с другим. И я смеялась от души. Хлестакова играл гастролер Михаил Чехов. Мне казалось, что он не только маленький и худенький, но и невероятно легкий. Он как бы порхал по сцене, я даже маме сказала: "Он такой легкий — ногами не касается земли".
Прошло много лет. У меня в Москве была близкая подруга — театральный критик Наталья Крымова, супруга режиссера Анатолия Эфроса. Вместе со знаменитой ученицей Станиславского, режиссером и педагогом Марией Кнебель она составляла на будущее сборник статей и писем Михаила Чехова. Долгие годы в Советском Союзе его имя было под запретом (он считался белоэмигрантом), но в шестидесятые годы обе дамы надеялись, что работают не напрасно. Мы сидели с Наташей у старой мадам Кнебель, жившей вместе с сестрой (обе они напоминали реликвии времен Станиславского); речь зашла о Михаиле Чехове. Я говорила, что у нас в Риге еще можно встретить латышских актеров, учившихся в его рижской студии, и тем было бы что рассказать. И у меня есть такие-то (см. выше) детские впечатления о его Хлестакове. Мария Осиповна смотрит на меня, слушает, начинает улыбаться во весь рот, а Наташа порылась и вытащила из стопки лист бумаги с переписанным текстом Михаила Чехова, это был, кажется, фрагмент письма. Работая над ролью Хлестакова, он поставил целью развить в себе такое легкомыслие, такую легкость, которая сделала бы его физически независимым от земного притяжения. Гениальность этого актера неоспорима — ведь воплощение на сцене его, так сказать, концептуального самочувствия убедило даже малое дитя!
Берлин для меня был больше связан с фильмами и героями экрана, а театры и онера мне доставались в основном в Риге, где также бурлила культурная жизнь и особенно музыкальные возможности были почти неисчерпаемы. Память не смогла всего вместить. Помню ослепительное впечатление от Севильского цирюльника с двумя феноменальными певцами — приехавшим из Парижа Федором Шаляпиным в роли дона Базилио и явившейся из Москвы Валерией Барсовой, чудесным колоратурным сопрано в роли Розины. Дома говорили: "Где еще в мире можно со сцены услышать одновременно гениального баса, эмигрировавшего из России, и звезду советской онеры Барсову!" Я знала и уважала и звезд рижской Оперы — Кактыня, Анчарова-КаДикиса, Приедниека-Каварру, Васильева и, конечно, Марисса Ветру. Также и примадонн: Алиду Ванс, Аманду Ребане, Милду Брехман-Штенгеле. А балет? Какие имена — Освальд Леманис, Елена Тангиева-Бирзниеце, Эдит Пфейфер, Мирдза Грике и многие другие, достойные высших мест в иерархии лучших танцовщиков. За весь этот сверкающий, полный звуков и цвета мир, увиденный и услышанный мною вне стен дома, я благодарна родителям, открывшим его мне как нечто не заменимое ничем другим и жизненно необходимое.
В кругу знакомств родителей были и двое русских эмигрантов, которых до сих пор вспоминают с благодарностью: балетмейстер Александра Федорова и режиссер оперы Петр Мельников. Прежде всего им Рижская опера обязана превращением в театр мирового уровня. Мельников был сыном Ивана Мельникова, легендарного русского баса, друга Мусоргского. Сам он дружил с Шаляпиным с тех времен, когда был режиссером в Петербургском Мариинском театре. Его семья мне станет опорой в грядущие черные, беспросветные дни.