Чтение онлайн

И растворилась в полумраке студии, как умеют только продюсеры и недобрые предчувствия.

— Спокойна она, — пробормотала я, разглядывая собственную ладонь так, будто та меня предала. Она, собственно, и предала. В прямом эфире. На всю страну.

— Эй. — Макс смотрел на меня странно. Уже без улыбки, без камеры, без Артура с его гипсовым оптимизмом. — Там, в конце… это было по сценарию?

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь хлёсткое, профессиональное, окончательное.

— А у тебя? — спросила я вместо этого.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Ни один не ответил.

И

это молчание — длинное, плотное, неудобное — напугало меня сильнее любого голосования. Потому что на голосовании хотя бы понятно, кто кого выгоняет.

А тут было совершенно неясно, кто кого уже выгнать не сможет.

Глава 5 : Жизнь в аквариуме

Оказалось, что главное умение участника реалити — не любить, не интриговать и даже не плакать по команде.

Главное умение —ждать .

Жизнь в доме делилась на две неравные части.

Десять минут, когда что-то происходит.

И остальные двадцать три часа пятьдесят минут, когда тридцать взрослых людей слоняются между бассейном, кухней и диванами цвета пыльной розы и старательно делают вид, что камеры — это просто такая мебель. С красными глазами. Которая никогда не моргает и всё про тебя помнит.

Я называла этоаквариумом . Мы все плавали в подсвеченной воде, открывали рты, изображали бурную внутреннюю жизнь — а снаружи кто-то стучал по стеклу и решал, кого сегодня выловить сачком и выпустить обратно в дикую природу, к ипотеке и обычным, неподсвеченным завтракам.

До голосования оставалась почти целая неделя — неделя, которую полагалосьпрожить . На камеру. Убедительно. И за эту неделю каждая пара должна была доказать стране, «детектору совместимости» и самой себе, что она пара.

Это, как выяснилось, и есть самое трудное в шоу про любовь.

Не «влюбиться». А «не выйти из роли» в очереди за кофе, когда ты не выспалась, а твой «любимый» взял последний нормальный круассан.

Хотя нет. Про круассан — это уже другая история. К ней мы ещё вернёмся, к моему глубокому неудовольствию.

Дважды в день нас загоняли в исповедальню — делиться чувствами. Чувство у меня было ровно одно, стабильное: профессиональныйзуд . Но камера, как всегда, ждала других.

— Расскажи, как у вас с Максимом, — попросил знакомый ленивый голос. Я уже узнавала его без подсказок. Голос редактора смены, женщины, которая, судя по интонациям, повидала на этой работе всё и теперь относилась к человеческим эмоциям как кладовщик к ассортименту.

— Прекрасно, — сказала я с лицом женщины, у которой и правда всё прекрасно. — Он внимательный. Сегодня утром отдал мне последний нормальный круассан, а себе взял тот, что с краю, подгоревший.

Это, кстати, было правдой. Я до сих пор не понимала, зачем он так сделал. Списала на камеры. На всякий случай списала ещё раз. Потом, для надёжности, третий.

— А что тебе в нём особенно нравится?

Мне особенно нравилось, что он молчит по утрам и не лезет с разговорами, пока я не выпью первую чашку.

Мне особенно нравилось, как он хмурится, когда думает, что его никто не

видит, — будто решает в уме что-то тяжёлое, и это «что-то» совсем не вяжется с человеком из моей колонки.

Мне особенноне нравилось, что я всё этозаметила . И запомнила.

— Глаза, — сказала я камере. Универсальный ответ. Под него монтируется что угодно: и нежность, и тоска, и сцена с дождём за окном, которого тут нет.

Голос в динамике помолчал, явно разочарованный. Голосу нужны были скрипки, дрожащий подбородок, слеза в углу глаза по моей команде. Но скрипки я берегла.

Для своего репортажа — настоящего, того, что писала по ночам в заметках телефона, пока вторая половина кровати ровно дышала за подушечным валом.

Беда была в том, что в последние записи всё чаще пробиралось не то, что нужно.

Не «как они манипулируют зрителем при помощи света и тайминга».

А «почему он отдал мне круассан». И «что он там решает по утрам». И «у него родинка под левым ухом, которой не было ни на одной фотографии в его деле».

Это был непорядок. Я подчёркивала такие строчки красным и обещала себе удалить при первой возможности.

Возможностей было сколько угодно.

Я не удаляла.

Отдельным жанром в моей новой жизни стало совместное существование на территории площадью с теннисный корт и с одной ванной комнатой.

Выяснилось, что Максим — человек привычек. Раздражающе системных.

Он вставал раньше меня, успевал куда-то сходить (тренировка, я полагаю, кто-то же должен поддерживать в форме этот возмутительный комплект плеч), возвращался, занимал ванную ровно на двадцать две минуты и выходил оттуда с видом человека, у которого жизнь под контролем.

— Двадцать две минуты, — сообщила я ему на третий день, демонстративно глядя на несуществующие часы. — Что ты там делаешь? Учишь ванную плавать?

— Привожу себя в вид, за который мне платят, — невозмутимо ответил он, вытирая полотенцем волосы.

Полотенце на бёдрах.

Я смотрела строго в стену. Стена была отличная. Кафельная. С нейтральным узором.

— Тебе платят за вид? Я думала, за голы.

— Голы в прошлом, Соболева. Теперь платят именно за вид. Спасибо таким, как ты, кстати, — добавил он легко, без яда, и это было хуже яда. — После определённых статей человеку приходится продавать то, что осталось.

Я открыла рот. Закрыла. Это был, между прочим, очень нечестный приём — говорить такие вещи мимоходом, вытирая голову, чтобы я не успела понять, шутка это или нет.

— Двадцать две минуты — это всё равно бесчеловечно, — сказала я наконец, потому что отступать на готовых позициях легче.

— Граница, — напомнил он, кивнув в сторону спальни, где всё ещё высился наш подушечный вал. — Работает в обе стороны. Ванная — моя демилитаризованная зона. Хочешь — выстрой свою.

— Из чего? Из зубных щёток?

— Прояви фантазию. Ты же у нас попридумыванию .

Он ушёл одеваться, насвистывая, а я ещё минуту стояла, разговаривая с кафелем, и думала о том, что ненависть — штука энергозатратная, а у меня её, кажется, потихоньку начинает не хватать на полный рабочий день.