Чтение онлайн

— Космическое, — кивнула я. — Прямо алгоритм расстарался.

— Вот и я о том же. — Он наклонился ближе, и я почувствовала идущее от него тепло — и в эту секунду возненавидела физику как науку. — Так что давай начистоту, Вероника. Ты приехала сюда не за любовью.

— А ты — за ней, — парировала я. — Понимаю. После такого падения только и остаётся, что искать чистое чувство в павильоне с дым-машиной.

Что-то дрогнуло у него в челюсти. Зацепила. Отлично. Когда нервничаю я, мне спокойнее, если рядом нервничают тоже.

— Меня попросили, —

сказал он. — А тебе нужен материал. И я даже знаю какой. «Как всё устроено изнутри, репортаж специально для вас». Угадал?

Я молчала ровно на полсекунды дольше, чем следовало. Этого хватило.

—Угадал , — спокойно констатировал он и улыбнулся ужепо-настоящему — а эта улыбка, без камер, оказалась куда опаснее отрепетированной. — Тогда условимся. Пиши что хочешь. Про шоу, про продюсеров, про дым-машину, про коробку с лампочкой. Но не про меня. Меня твоё перо один раз уже достаточно… аккуратно обслужило.

— И с чего ты взял, что я соглашусь?

— С того, — он качнул головой в сторону камер, — что мы теперь пара. Тонет одна половина — тонут обе. Тебе нужен материал — значит, нужно остаться в игре. А остаться в игре ты можешь только со мной. — Он развёл руками с видом человека, у которого на руках все карты, да ещё пара в рукаве. — Добро пожаловать в совместимость.

Я открыла рот, чтобы ответить так, чтобы запомнил.

— Дорогие пары! — врезался в эфир голос Алины. — А теперь — по комнатам! Напоминаю: одна пара — одна спальня. Сближайтесь!

Одна спальня.

Я медленно повернулась к человеку, с которым меня только что обязали делить не только эфирное время, но и квадратные метры с подозрительно ограниченным числом кроватей.

Он улыбался. И только теперь я заметила: у него ямочка. Одна. С правой стороны.

«Чёрт бы побрал и её тоже», — подумала я.

— После тебя, — сказал Макс и сделал приглашающий жест.

Глава 3 : Демилитаризованная зона

Спальня оказалась именно такой, какой её представляют люди, никогда не видевшие настоящих спален.

Лепестки роз по полу — кто-то ведь их рассыпал, вдумайтесь: человек пришёл утром на смену и сыпал лепестки, и это была его работа.

Свет, приглушённый до состояния «или романтика, или я сейчас усну».

Свечи, которые на поверку оказались лампочками, — потому что живой огонь плюс тридцать перевозбуждённых участников равно сводка происшествий.

И кровать.

Одна. Большая. Но решительноодна .

Она стояла посреди комнаты с таким видом, будто заранее знала, что станет полем боя, и даже слегка этого ждала.

Я насчитала четыре камеры. И это только те, что нашла сразу. Где-то наверняка пряталась пятая — для крупных планов, ради которых всё и затевалось.

То есть даже здесь мы не одни. Даже здесь — в эфире.

— Уютно, — сказал Макс, бросая сумку на кровать так, словно столбил участок. — Особенно лепестки. Обожаю, когда пол пахнет похоронами.

— Это розы, — сказала я.

—

Я и говорю.

Надо же. Шутка. У него.

Я бы записала, но он бы заметил.

— Спать здесь буду я, — сообщила я, кивнув на кровать. — Ты — вон там.

— Где «там»? — Он огляделся.

«Там» предлагало на выбор пуфик размером с обиду и узкий диванчик, на котором Макс поместился бы, только если сложить его вдвое и отдельно сдать ноги в багаж.

— Это твои трудности, — мило сказала я в ближайшую камеру. —Дорогой .

—Дорогая . — Он улыбнулся так, что женская половина страны, надо полагать, синхронно вздохнула. — Мы пара. Пары спят вместе. Иначе наш «детектор совместимости» — а он, как мы помним, прибор крайне чуткий — учует фальшь, и нас сольют первыми же. Ты этого хочешь? Уехать домой в первую ночь, без своего репортажа?

Я ненавидела, когда он оказывался прав. К счастью, пока это случалось редко.

— Ладно, — процедила я. — Кровать делим. Но между нами —граница .

Я собрала все подушки, какие нашла в радиусе поражения, и выстроила по центру кровати вал. Демилитаризованную зону. Линию, за которую — ни ногой, ни рукой, ни фирменной улыбкой.

Макс оценил сооружение с видом эксперта.

— Это, — сказал он, — самая неромантичная баррикада, что я видел. А я видел оборону на чемпионате.

— Спасибо. Я старалась.

— Вопрос. — Он стянул через голову футболку — буднично, как человек, привыкший раздеваться при свидетелях с пультами, — и я очень, очень внимательно изучила потолок. — Твоя граница работает в обе стороны? Или только защищает тебя от меня?

— В обе, — сказала я потолку. Потолок был хороший. Белый. Безопасный.

— Жаль, — донеслось из-за вала. — А то у тебя был шанс.

— На что?

— Сама придумай. Ты же у нас по придумыванию.

Свет погасили в одиннадцать — по расписанию, как в санатории строгого режима.

Я лежала на своей половине, спиной к подушечному валу, и слушала, как дышит человек по ту сторону. Ровно. Спокойно.Возмутительно спокойно — будто делить постель с врагом для него обычный вторник.

— Ты не спишь, — сказал он в темноту. Не вопрос.

— Сплю.

— Врёшь. У спящих дыхание другое. — Пауза. — Я много чем в жизни занимался, но усыплять людей пока не научился. Хотя моя бывшая сказала бы, что зря скромничаю.

Я фыркнула раньше, чем успела решить, смешно это или нет.

Несколько минут мы молчали. И в этой тишине со мной творилось что-то совсем уж предательское.

Тело меня не спрашивало. Оно жило отдельной жизнью — ловило в темноте его тепло, запах, ровный звук дыхания — и отзывалось так, как ему было веленоне отзываться.

Где-то внизу живота тянуло — тягуче, тёмно и совершенно неприлично, — и это не имело ни малейшего отношения ни к репортажу, ни к здравому смыслу, ни вообще к чему-либо, что я могла бы потом вписать в колонку без ущерба для остатков самоуважения.