Не мой формат

Я зарабатываю на жизнь тем, что объясняю людям, как их разводят романтические шоу.

Десять колонок. Сотни тысяч просмотров. И один на всех очень довольный собой тон.

Я знаю, что красный огонёк камеры загорается ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко. Что тёплый свет ставят, чтобы зритель перепутал духоту павильона с теплом в груди. Что монтажёр выбросит все умные паузы и оставит ту, в которой ты сглотнула, как восьмиклассница.

Я знаю даже, как называется ракурс, под которым

нас сейчас снимают. «Решающий момент», восьмая камера, мягкий наезд. В монтаже это будет выглядеть как любовь всей жизни.

Я сама писала, что именно так её и собирают — из света, музыки и одного удачного крупного плана.

И всё равно стою под этим ракурсом, вдесяти сантиметрах от мужчины, которого последние два месяца мечтала придушить подушкой из реквизита.

— В эфире, — пропела Марго мне в наушник голосом, каким в фильмах объявляют эвакуацию. — Ника. Страна ждёт.

Страна подождёт. У страны хотя бы естьпульт .

— Соболева, — выдохнул он одними губами, чтобы не поймал микрофон. — Ты сейчас думаешь так громко, что слышно в гримёрке.

— Я думаю, как изящно ты сейчас опозоришься в прямом эфире, — так же беззвучно ответила я.

— Врёшь.

Вот в этом и была беда.Врала .

Он смотрел на менятой самой улыбкой, от которой, по слухам, тают даже операторы и налоговая, — и это было самое наглое, что он сделал за два месяца. А планка, поверьте, стояла высоко.

Где-то здесь мне полагалось вспомнить, что я журналистка. Что я тут по заданию. Что у меня в ноутбуке лежит текст, после которого шоу прикроют, а его репутацию можно будет соскребать с пола шпателем.

Я вспомнила. Честно. Всё до запятой.

И всё равно шагнула вперёд.

Если бы два месяца назад мне сказали, что я, Ника Соболева, гроза постановочной романтики, добровольно сделаю этот шаг — под прицелом трёх камер и одной слезливой страны, — я бы расхохоталась сценаристу в лицо. Вежливо. Профессионально. И намекнула бы, что драматург у него смелый, но пора бы и завязывать.

Драматург,зараза , оказался хорош.

Ладно. По порядку.

С самого начала — с того дня, когда я ещё была уверена, что приехала сюда работать.

Глава 1 : Я приехала работать

Есть три типа людей, которые добровольно едут на романтическое реалити.

Те, кто ищет любовь. Те, кто ищет подписчиков. И те, кто ищеткомпромат .

Я относилась к третьим — и, кажется, была единственной, кто готов признать это вслух. Правда, исключительно наедине с собой: вслух мне предстояловрать ближайшие полтора месяца.

К вранью я подготовилась основательно — купила платья, в которые не помещается здравый смысл, и отрепетировала перед зеркалом лицо «ах, я такоткрыта новому ».

Получалось похоже на лёгкую изжогу, но режиссёру, в конце концов, виднее.

Машина с тонированными стёклами высадила меня у ворот, за которыми, судя по всему, начиналась Любовь. Я поняла это сразу, потому что над воротами висела арка из

живых роз с подсветкой. А живые розы с подсветкой в наших широтах означают ровно одно: где-то рядомдрожит смета.

— Вероника? — Ко мне подлетела девушка с планшетом, гарнитурой и улыбкой человека, который спал три часа за последние двое суток. — Добро пожаловать в «Пару по расчёту»! Я Алина, твой редактор. Сейчас немногомагии — и поедем дальше.

«Магией» оказались семь страниц договора о неразглашении, набранных шрифтом для муравьёв с орлиным зрением. Я подписала не читая. Не потому что не умею читать договоры — наоборот, слишком хорошо умею и знала, что под этим документом в любом случае соглашаюсь продать им своё лицо, свои реплики и, при удачном монтаже, остатки достоинства.

Зато под тем же документомони соглашались пустить меня внутрь. А внутрь мне и было нужно.

— Тут просто стандартное, — заверила Алина, пока я расписывалась в четвёртый раз.

— Конечно, — согласилась я. — Стандартное «вы не имеете претензий, даже если мы покажем, как вы рыдаете над тарелкой супа крупным планом».

Алина моргнула.

— Ты раньше снималась?

— Нет. Просто много смотрю.

Это была чистая правда.

Три года я смотрела такие шоу профессионально — с блокнотом, со стоп-кадрами и с тем чувством моральногопревосходства , которое некоторым заменяет спорт.

Десять колонок, сотни тысяч просмотров и один на всех очень довольный собой тон. Я знала про монтаж, про подсадные ссоры, про то, как из двух чужих людей за восемь серий лепят пару, в которую потом верит вся страна и половина еёбабушек .

Поэтому, когда редакция предложила пробраться внутрь и написать,как это делается на самом деле , я согласилась раньше, чем мне дорассказали условия.

Репортаж года. Так и сказали. Обожаю, когда мне торжественно обещают то, что я и так собираласьунести .

Внутри пахло свежей краской, кондиционером и чьими-то очень дорогими духами, вылитыми с расчётом «на всякий случай — на всех сразу».

Меня повели по студии, и я мысленно ставила галочки.

Тёплый свет —есть : чтобы зритель путал духоту павильона с теплом в груди.

Гигантское сердце из лампочек на дальней стене —есть : на случай, если кто-то в зале забыл, ради чего, собственно, собрался.

Диваны цвета пыльной розы, расставленные так, что двое неизбежно оказываютсяслишком близко, —есть .

Я могла бы водить тут экскурсии. Возможно, когда-нибудь и буду.Платные .

— А вот наша исповедальня! — гордо объявила Алина, распахнув дверь в каморку с одним креслом, одной камерой и коробкой бумажных платочков, выставленной так заботливо, будто этовещественное доказательство . — Сюда приходишь, когда хочешь поделиться чувствами.

— Или когда вам нужен закадровый голос, чтобы склеить две несклеиваемые сцены, — сказала я.

— …Или это, да.

Меня усадили в кресло. Загорелся красный огонёк — тот самый, что вспыхивает ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко.