Чтение онлайн

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка».

Её почерк. Её слова. И не сгоряча написанные год назад — а заготовленные.

Заголовок. План. Всё то время, пока я возил её на квесты, нырял за ней в чёртов бассейн, выкладывал ей про озеро то, чего не говорил никому, — она, выходит, держала в руке вот это. Ждала, когда я дам материал поярче.

Я смотрел на неё в той студии и думал одну простую, ледяную вещь: я снова утонул. Сам залез на глубину, сам доверился — и снова никто не заметил тридцать секунд.

Только в этот раз меня держала под водой не судорога.А

она.

Поэтому я не кричал. Орут те, у кого ещё есть надежда.

Я просто отдал ей назад её же «пусто внутри» — пусть знает, каково это, когда твои слова возвращаются заточенными, — и ушёл.

Красиво ушёл.Картинка . Я умею.

А ночью лежал один в комнате, которую неделю назад закрыл изнутри ради неё, и впервые за двадцать лет снова чувствовал, как вода смыкается над головой.

Потом, разумеется, было испытание. Шоу не делает пауз на разбитые рёбра — оно их снимает крупным планом.

«Доверие ». Они назвали его «доверие».

У сценаристов этого балагана определённо было чувство юмора — чёрное, как мой кофе и моё настроение.

Один партнёр с завязанными глазами. Второй ведёт. Голосом и руками.

Завязали — ей.

И вот тут начался ад, которого камеры не показали, потому что он весь был внутри меня.

Потому что передо мной стояла женщина, которая меня предала.

С повязкой на глазах. Слепая. Полностью, абсолютно в моей власти.

Один неверный совет — «шаг вперёд» там, где яма, — и она красиво, на всю страну, навернётся.

Драма.Рейтинг . Месть.

Все бы поняли. Никто бы не осудил преданного мужчину за то, что он позволил обидчице споткнуться.

Я открыл рот, чтобы скомандовать.

И не смог.

— Шаг вперёд, — сказал я вместо этого.

Туда, где былочисто .

Она шагнула — слепо, доверчиво, в пустоту, опираясь только на мой голос. На голос человека, которого, по всем правилам, должна была бояться.

И я понял, что не уроню её. Не смогу. Хоть убей.

Я вёл её через всю эту дурацкую полосу и ненавидел себя за каждую команду.

«Левее. Стоп. Пригнись». Я говорил ледяным голосом — потому что голос я контролировал.

А руки — руки меня не слушались.

Когда надо было развернуть её, придержать, они делали это сами, аккуратно, бережно, как держат то, что нельзя разбить.

Я отдёргивал их сразу, зло, как от огня. Но в ту секунду, что они её касались, они всё помнили.

Все эти недели. Воду, высоту, темноту, закрытую изнутри дверь.

— Я доверилась тебе вслепую, — сказала она тихо, в темноту, не видя моего лица. — Хотя ты меня ненавидишь и мог уронить на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

«Замолчи, — думал я. — Просто замолчи, Соболева, потому что если ты скажешь ещё хоть слово этим голосом, я забуду, что должен мёрзнуть».

— Это называется профессионализм, — сказал я вслух. Холодно. Чтобы не сказать другого.

Соврал .

Конечно, соврал.

Профессионализм — это когда тебе всё равно.

А мне, чёрт возьми, не было всё равнони на одном из этих шагов.

Финишировали

мы вторыми. Я ушёл, не дожидаясь результата, потому что ещё минута рядом с ней — и лёд бы дал трещину прямо в кадре.

А вечером было то, к чему я оказался не готов совсем.

Уходили Гарик с его чакра-девушкой.

Пары осталосьтри .

Их не выгнали в привычном смысле — они, кажется, ушли сами, по совокупности зрительских симпатий и собственного безмятежного нежелания бороться.

Встали, держась за руки, и объявили, что им и так хорошо, а финал пусть достаётся тем, кому есть что доказывать.

— Нам доказывать нечего, — сказал Гарик просто. — У нас совпали энергии. И вайфай дома хороший. Чего ещё надо.

Чакра-девушка кивнула, лучась нирваной.

Их проводили под самые тёплые за весь сезон аплодисменты — двух людей, которые единственные в этом гадюшнике умудрились ничего не сломать, никого не предать и просто быть счастливыми.

А потом Гарик подошёл ко мне.

— Слушай, — сказал он, и в руках у него была коробка. Большая. Я уже знал, что внутри. — Я тут это. Ухожу. А запасы остаются. Не пропадать же добру.

Он сунул мне коробку. Она была доверху набита протеиновыми батончиками.

Целоесостояние по внутренней валюте этого дома.

— Наследство, — торжественно пояснил Гарик. — Вся империя. Ты теперь главный по батончикам. И по караулу, если что, — он подмигнул. — Хотя караулить тебе вроде больше не за кем.

Удар был не нарочный. Гарик вообще не умел нарочно. Но попал он точнее, чем все сценаристы Марго вместе взятые.

— Спасибо, — сказал я, принимая коробку. Не знал, что ещё сказать.

— И вот ещё. — Гарик помялся. Потом вытащил из кармана отдельный батончик и протянул его мне — не из коробки, а как-то особенно, лично. — Этот — на чёрный день. У тебя он, похоже, как раз наступил.

Я взял.

— Гарик, — сказал я. — Можно вопрос? Раз уж ты уходишь.

— Валяй.

— Ты сегодня смотрел испытание. На доверие. — Я сам не понимал, зачем спрашиваю поплавка. — Как тебе… со стороны?

Гарик подумал. Серьёзно, обстоятельно, как думают только очень простые и очень незамутнённые люди.

— Ну, странно было, — сказал он наконец. — Ты вёл так, будто тебе вообще на неё плевать. Голосом прямо ледяной. Я аж поёжился.

— Вот именно, — сказал я.

— Но руки-то держали, — добавил Гарик. — Я считал. Ноль падений. Совсем ноль.

Он почесал затылок и продолжил.

— Знаешь, я когда злюсь по-настоящему — я роняю. Тарелки там, телефоны. Один раз партнёршу на тарзанке чуть не уронил, и то случайно, а злился-то не сильно. А ты её через всю полосу пронёс как хрустальную. — Он пожал плечами. — Так не ненавидят, парень. Так берегут. Ты ужопределись .

И ушёл. С чакра-девушкой, с лёгким сердцем, с пустыми руками — всё своё батончиковое богатство он оставил мне, и не только его.

Я стоял с коробкой батончиков в руках, в опустевшей студии, и впервые за двое суток лёд внутри пошёл трещиной.