Чтение онлайн

А этому, как известно, не научишь за неделю. Этому учатся в темноте квеста, на верёвочном мосту и под водой.

Иммунитет в итоге не взял никто из фаворитов.

Его забрала пара, на которую никто не ставил, — два спокойных, ничем не примечательных человека, которых алгоритм свёл случайно и которые, не питая друг к другу ни любви, ни ненависти, ни ревности, просто методично, без драм, прошли трассу быстрее всех. Потому что им нечего было делить и нечего было играть.

— Вот она, ирония, — сказал мне Денис, глядя, как победителям вручают

— Как всегда, — отозвалась я. — В этом и ужас.

— Не во всём. — Он посмотрел на меня, потом, понимающе, на другой конец площадки, где Снежана прилипла к Максу для финального кадра, а Макс смотрел поверх её идеально уложенной головы. Прямо на меня. — Кое-кому, я смотрю, очень даже не всё равно. Обоим.

Я хотела съязвить. Не нашла чем.

Потому что Денис, безопасный, приличный, не-мой Денис, был абсолютно прав. И это читалось на табло так же ясно, как наше с ним предпоследнее время.

«Чудно , — подумала я, выжимая мокрый рукав и глядя, как через всю площадку на меня смотрит чужой по документам мужчина. — Просто несинхронно, нелогично, не по алгоритму — чудно».

Глава 22 : Ответный перехват

Ревновать профессионально я так и не научилась. Зато научилась ревноватьтворчески .

К среде у меня в голове сложился целый жанр.

Я мысленно вела репортаж — тот самый, который никогда не напишу, — под рабочим названием «Как одна брюнетка планомерно сводит с ума одну блондинку, и почему блондинка сама виновата».

Потому что Снежана взялась за дело с размахом.

Она поняла главное: Макса не отбить. Зато Нику — можно довести.

И с того самого дня методично, с упорством того самого дятла, делала ровно это.

Всё утро онадрапировалась .

Это, я считаю, единственное подходящее слово.

Снежана не сидела, не стояла, не ходила — она драпировалась.

На диване — об Макса. У кофемашины — об Макса.

На общем построении, где Артур что-то вещал про «новую динамику пар», — снова об Макса, положив идеальную ладонь ему на грудь с видом женщины, демонстрирующей публике приобретённую недвижимость.

И всё это — вполоборота ко мне. Чтобы я, не дай бог, не пропустила ни кадра.

Макс, надо отдать ему должное, терпел с лицом человека, к которому прилип репейник, но при всех отдирать неприлично.

Раз в полчаса он ловил мой взгляд и страдальчески приподнимал бровь — «я не виноват, она сама». Я в ответ мило улыбалась и мысленно желала репейнику отвалиться.

Желательно с куском его дорогого костюма.

— Дышишь? — участливо спросил меня Денис, проходя мимо с двумя кружками кофе. Одну протянул мне. — У тебя лицо человека, который в уме кого-то закапывает. Лопата уже воображаемая или ещё выбираешь?

— Выбираю, — честно сказала я, принимая кофе. — Между садовой и штыковой.

— Бери штыковую, — посоветовал Денис. — Грунт тут глинистый.

За это, кстати, я Дениса и зауважала окончательно. Безопасный вариант оказался ещё и с чувством юмора. Жаль. В другой жизни, без одного

В этой — нет. В этой я весь день закапывала Снежану воображаемой штыковой лопатой и считала часы до вечера.

Потому что вечер у нас был отлажен.

За эти дни подполья мы с Максом выстроили систему, которой позавидовала бы любая разведка.

Я, как журналист, даже мысленно гордилась: вот он, настоящий материал. «Коррупционные схемы на отдельно взятом реалити-шоу. Расследование».

Схема работала так.

Узел первый и главный — Гарик. Наш караульный, наш человек на углу, наша живая система оповещения.

Гарик, к слову, быстро освоил рыночную экономику: если в первый раз он сторожил за два батончика, то теперь тариф вырос до трёх, плюс «премиальный» за ночные смены и отдельная надбавка «за моральный ущерб, если застукают».

— Инфляция, — разводил руками Гарик. — Время такое.

Узел второй — карта слепых зон.

Я, профессионально насмотревшись на то, как работают камеры, вычислила в доме три точки, куда не дотягивался ни один объектив: торец коридора у прачечной, ниша за кулером и пятачок под лестницей.

Мы их так и называли — «прачечная», «кулер», «лестница». Звучало как явки. По сути ими и было.

Узел третий — связь. Один кашель Гарика — «чисто». Два кашля — «идут». Три кашля подряд — «идёт Снежана, спасайся, кто может».

Вчера Гарик закашлялся по-настоящему, подавившись батончиком, и мы с Максом, услышав серию из шести, чуть не выпрыгнули в окно с разных этажей.

— Это был не сигнал! — оправдывался потом Гарик. — Это был фундук!

Система давала сбои. Система была абсурдной. Система держалась на батончиках и честном слове поплавка.

Но она работала. И каждый вечер дарила мне украденные десять минут с человеком, которого днём вешали на чужую брюнетку.

В этот вечер я пришла в «прачечную» первой.

И — впервые за всё наше подполье — пришла не прятаться. Пришла с планом.

Потому что за день воображаемой штыковой лопаты во мне накопилось ровно одно желание: стереть.

Стереть с этого мужчины весь сегодняшний день. Каждое Снежанино прикосновение, каждую драпировку, каждую идеальную ладонь на его груди.

Переписать поверх. Своим почерком.

Раньше в этих коридорах вёл он. Находил меня, прижимал к стене, диктовал темп — а я, гроза реалити, женщина, которая всё в жизни привыкла вести сама, позволяла себя вести. Хватит. Сегодня — моя смена.

Он появился из-за угла — расслабленный, уверенный, с той самой ухмылкой, с которой весь день терпел репейник, уже готовый, как обычно, перехватить инициативу и впечатать меня в стену.

Не в этот раз.

Я шагнула первой. Положила ладонь ему на грудь — туда же, куда весь день липла Снежана, — и медленно, с нажимом, развернула его. Спиной к стене. Его. Не себя.

Ухмылка с его лица сползла. В глазах мелькнуло удивление, а за ним — то самое, тёмное, от чего у меня обычно подгибались колени, но сегодня подгибаться была не моя очередь.