Чтение онлайн

Я не знала, кто это был: директриса Дагмар — или столь похожая на родственницу Великая княгиня Ингихильд? Память или видение, мой пережитый в ритуальном зале животный страх — или унаследованная от Буривоя Ярича чётко выверенная тревога?

Потому что юный Бёдмор наставницу свою и приёмную мать… опасался. Я нахмурилась, невидяще глядя на танцующее в пальцах веретено. Да, так и было. Из чуждых воспоминаний, что всплывали порой в голове самый неподходящий момент, это считывалось особенно ярко. Стоя навытяжку перед княгиней Ингихильд, Буривой воспринимал её величество… ну, примерно как я воспринимаю маму

с папой в те моменты, как они узнают об учинённой любимой дочуркой каверзе. С одной лишь разницей: я своих родителей никогда по-настоящему не боялась.

Ведь не боялась же, правда?

Неважно. Суть была в том, что грозный Бёдмор на известную своим чадолюбием Ингихильд смотрел с откровенной опаской. Причём страшился он не за себя — за Вьюна. Это тоже очень явственно считывалось из воспоминаний.

У Буривоя был младший брат. Ещё один трофейный Ярич, о существовании которого все исторические хроники, очерки и биографии о красноречиво молчали.

В том, что брат совершенно точно родной, я почти уже и не сомневалась. Потому что — имя.

Разомкнула губы, попыталась выдохнуть в тишину певучее: «Вьюн». Не смогла. Даже здесь, в одиночестве и безопасности собственной мастерской, в свёрнутом и недоступном пространстве, произнести это имя вслух я была не способна. Потому что истинное. Потому что тайное. Потому что при попытке обойти этот древний запрет чтимый предок в моей голове начинал биться в панике и пережимал спазмом горло.

С наречениями, особенно истинными, всё было сложно.

Сколько помнила себя, я имела два имени. Официальное, Ольга, оно существовало для всех: для друзей и знакомых, для учителей в школе, для всяких бумажек. А Ольха — это было моё личное имя, секретное. Дань священному древу, что дарует силу, открывает потаённые способности, защищает от ужасов тьмы. Так меня назвали только родители, с каждым величанием заклиная заснувшую во младенчестве магию пробудиться. Истинное имя никому-никому нельзя было говорить. Потому что это — наша с ними особая тайна.

У мамы с папой также были сокрытые имена. Я, конечно, их знала, но почти никогда не использовала, даже в мыслях. Может быть потому, что сказали мне о них в уже достаточно сознательном возрасте, когда точно были уверены: не проболтаюсь.

Потом в нашей жизни за каким-то лешим случилась Галка. То есть, Галина Петровна. Скрытого наречения у неё, разумеется, не было, вместо тайны и магии имелась недописанная диссертация по атомной физике, что, в общем, тоже неплохо. О моём имени отец постановил тогда: не хочешь — не говори. И я мачехе, разумеется, ничего не сказала.

Когда у Галки родился Галчонок, отец сам не свой был от радости. Гордо нарёк его Первуном: первым из сыновей, долгожданным, любимейшим, старшим. Мать Первуши вроде бы знала об этом, но всерьёз так и не приняла, называя сына строго по паспорту: Пётр Борисович. Ну а я про себя окрестила засранца Первым Галчонком. А затем и Второго стала называть схожим образом.

Я до сих пор не понимала толком значения всех этих наименований и прозвищ. Однако всем существом своим чуяла: они важны. Мысль, что в недобрых волшебных чертогах узнают имена моих крошечных, беззащитных перед злыми чарами братьев, порождала безотчётную панику.

Бёдмор не просто знал тайное имя Вьюна. Он называл

его в мыслях, привычно и безотчётно, и берёг этот секрет, как истинный родич. Прятал брата за своей не слишком широкой спиной, и верил всем сердцем: жизни его младшего угрожает опасность.

И ведь предок именно это пытается мне показать. Не сцены со штурмом последней твердыни Яричей, не ужас войны, не тайны далёкой Бореи. Нет, Буривой раз за разом тыкал внучку носом в самое важное, и это был Вьюн! Вьюн! Вьюн! Загадочный мальчик, которого словно бы никогда не существовало на свете.

Что случилось с ними потом? Буривой оказался в своих опасениях прав? Вьюн погиб? Это стало причиной безумия и раздора?

Память, будто в насмешку, глухо молчала.

Я в немом раздражении дёрнула руку — и, конечно же, наполненная силой нить впилась в кожу — а потом с тоненьким звоном порвалась. Колесо прялки с размаха застопорилось, я с шипеньем поднесла к лицу залитую кровью ладонь, замотала в чистый, сотканный с пожеланиями здоровья платок. Сквозь зубы помянула хийси лесных и ику морских, а также их сложные попытки совместно размножиться.

Всё. Всё, хватит. На сегодня упражнения с пряжей в любом случае пора уже было прекращать. За окнами по-прежнему царила непроглядная, не нарушаемая даже светом от фонарей тьма, но солнце в октябре встаёт поздно, а меня ещё перед завтраком индивидуальная пытка с наставником Лесьяром ждёт. То есть, занятие. Конечно, занятие! Как можно было бы спутать?!

Ворча, точно древняя бабка под нос, я кряхтя и страдая воздвиглась на ноги. Через «не могу», «не хочу» и «щас засну» принялась собираться в школу.

Лесьяру, когда его сегодня увижу, лучше бы оценить совершаемый мной ради бессмысленного махания палками подвиг!

Лесьяр, разумеется, подвига не оценил.

— Медленно!

Тычок посохом в рёбра заставил согнуться.

— Медленно!

Удар по предплечью — моё собственное оружие с треском упало на пол, отсушенная рука бессильно повисла.

— Недопустимо медленно!

Стремительная, слишком быстрая, чтобы уловить глазом подсечка, и я побитым кульком валюсь на пол.

Свернулась в клубок на полированных досках, хрипло дыша сквозь волны болезненных спазмов. Драматично обмякла, всем видом своим показывая, что больше я не боец.

— У меня такое чувство, что вместо прогресса идёт деградация. Княжна, на последних занятиях вы будто бы спите. Если выйдете с подобным настроем на реальную схватку, вы — труп. Неужели это не ясно?

Мне было ясно другое: ещё несколько подобных занятий и трупом я стану без всяких реальных схваток.

— Встать! Малый комплекс, акцент на растяжку. Да проснитесь уже, наконец! Что с вами сегодня такое?

Объяснять, что со мной, никакого желания не было. Как-то соскребла себя в кучку и принялась тянуть мышцы. Стало действительно легче.

Лесьяр раздражённо вышагивал перед моим носом.

— Вы слишком мало времени уделяете тренировкам, — недовольно выговаривал он. — Я же вижу: посещаете только обязательные занятия! Дома вообще не работаете, даже пробежки забросили. Да и наши с вами встречи воспринимаете как повинность, которую только перетерпеть — и забыть. Так не пойдёт, так мы ничего не добьёмся.