Над бездной
Шрифт:
Евреи говорят, что этот Неведомый есть не кто иной, как их Бог, но он никому неведом, потому что любит будто бы одних евреев и им одним открывает свои тайны.
— Я об этом слышала, — равнодушно ответила Клелия.
— Много культов и философских учений я изучала, — продолжала Люцилла, — чтобы найти настоящего Бога.
— На что он тебе?
— На что мне все, что я люблю?
— Твои похождения из одной веры в другую и от одних жрецов и философов к другим нам очень хорошо известны, — заметила Марция, — ты ломаешь себе голову среди разных утопий чуть не с детства.
— Я люблю все, что трудно добыть; презираю, что далось мне легко. То, что я беру у моей судьбы с боя, того я никогда не разлюблю. После долгих исканий
— Тогда и поклонимся победителю, — ответила Марция.
— А если он их уже давно свергнул? если богов уже нет на Олимпе?
— Как же их нет, Люцилла? — спросила Клелия.
— А ты почему же знаешь, что они есть? жрецы тебе говорят об этом.
— А тебе евреи.
— Нет, не евреи; моя душа постигла Бога и говорит мне это. Моя душа постигла, что дух тьмы владеет вами и уверяет вас в том, чего нет.
— А мне и Марции все равно, есть олимпийцы или нет их; что нам за беда, если нет богов? все честные, добрые люди приятные Высшим Силам, все равно, — один ли Бог на небе или их много. Мы никогда не будем решать такие вопросы, довольствуясь верой наших родителей.
Глава LXIV
Люцилла вверяет свою тайну
Скоро у Люциллы родилось в тюрьме мертвое дитя. «Неукротимая» велела его зарыть без огласки. Так сообщила Лида огорченному Семпронию.
Катуальда, расставаясь со своим грустным мужем, уверяла его, что заработает целые груды золота. Уверенный в честности своей жены, Барилл оставил ее помощницей кухарки у жены Аристоника; какое-то странное предчувствие беды тяготило сердце молодого, умного сирийца.
После отплытия купеческой флотилии Катуальда была принята в театральную труппу и с успехом стала играть роли, преимущественно комические, с каждым днем богатея от щедрости антрепренера и зрителей. Эта ловкая женщина везде успевала быть в назначенное время и все исполнить, чего от нее требовали. Она успевала перемыть всю посуду и перечистить коренья в кухне своей госпожи, выучить роль, никогда не опаздывала на репетиции и представления и еще находила досуг побывать в тюрьме у Люциллы. У нее в руках, как говорится, всякое дело точно горело.
Семпроний был вполне убежден в сумасшествии своей дочери. Люцилла то упорно молчала, тихо раскачиваясь, то бормотала непонятные, отрывистые речи, то дико кричала:
— Смерть Лентулу и Катилине, искусителям, погубителям моего мужа, рабам духа тьмы!
Незадолго до дня суда отец привел к ней нескольких сенаторов, именно тех, что должны были ее судить, и с ними Цицерона. Заключенная говорила им, что Неведомый даст ей крылья и превратит ее в птицу; она взовьется и ринется, как сокол, на своих врагов.
Такие речи понравились Цицерону, ненавидевшему Катилину с компанией, но еще не имевшему ни власти, ни улик, чтоб погубить злодеев.
— Друзья мои! — наконец сказала Люцилла, — вы меня жалеете; вы меня утешаете; вы сулите мне легкое наказание за смерть отвратительной Ланассы, которую я убила в минуту отчаяния… напрасно, друзья!.. если вы меня не казните, я сама себя казню. Я должна умереть, чтоб Катилина не убил меня, чтоб Юлий не похитил меня. Я решилась. Моя тень, Марк Туллий, будет помогать честным людям и мстить Катилине.
Ее речь, как нередко бывает у помешанных, иногда походила на речь здоровых.
— Я отмщу за тебя, мое сокровище, но не дам тебе умереть! — вскричал отец.
— Не дашь, батюшка? ты не дашь мне крыльев, чтобы взлететь и ринуться на врагов? ах, как ты жесток!.. Марк Туллий, я — жертва проскрипции Катилины; без кинжала убил он меня; убил дитя мое. Я скажу тебе тайну; скажу, зачем умерло мое дитя; я его сама убила, чтоб оно не было ребенком преступников, чтоб оно не знало ничего… не
страдало. Вы все уйдите… и ты, отец, уйди!.. Марк Туллий, ты хотел говорить речь в мою защиту; ты должен знать, почему я этого не хочу.— И без моих речей ты обойдешься, несчастная Семпрония, — возразил Цицерон, глядя с сожалением на безумную.
— Росция знает мою тайну; узнай и ты.
Цицерон остался наедине с Люциллой. Ее отец стал осторожно подслушивать у двери.
— Ты, светило Рима, близок со злодеями, — сказала Люцилла; Цицерон побледнел, — я знаю все твои тайные сношения с ними… террор Мария и его друга, Цинны, строгость Суллы, — все это ничто в сравнении с бедами, которые готовит Риму Катилина. Я знаю, зачем ты сблизился со злодеем; твои намерения высоки, но это опасно; пусть Юлий носится над этой бездной; в груди Юлия бьется сердце неустрашимого героя; он погибнет от своей неустрашимости. Ты не рискуй твоей головой!.. я поняла тебя, Марк Туллий; многие зовут тебя продажным лицемером, но ты — избавитель Рима… я вижу твою душу… она взовьется могучим орлом и поразит главу измены… мы вместе взовьемся высоко… высоко над морем житейским… слушай, великий Цицерон, и поклянись мне твоей грядущей славой хранить мою тайну.
Цицерон поклялся, недоумевая, безумная пред ним или только ловкая актриса.
Люцилла вынула из-под постели сверток пергамента и подала оратору.
— Подпишись и приложи печать к этому, — сказала она, — если ты изменишь твоей клятве, я прокляну твою славу; проклятье умирающих ужасно.
— Но я не убежден в истине написанного здесь, — возразил Цицерон.
— Росция подписалась; вот ее подпись.
— Она могла это сделать в угоду тебе; состояние твоего духа…
— Ах, оно ужасно!.. мне часто кажется, что желанные крылья уже растут у меня. Взгляни, есть они у меня?.. этот документ Не лжив, но мой отец должен о нем узнать только после моей смерти. Росция скажет тебе, зачем я это сделала. Тише!.. тс!.. я отделяюсь от пола… я лечу… ах, удержи, удержи меня, великий Цицерон!.. я еще жить хочу… хочу видеть в последний раз моего мужа свидетелем против меня в суде. Мне рано улетать в высоту… ты знаешь Курия; он тоже будет птичкой; он уже был буревестником, но лишился крыльев и упал в бездну. Однажды ночью мы вместе летали над берегом моря. Пришли Курия ко мне. Я ему окажу мою последнюю волю.
— Странны были речи твоей дочери, Люций Семпроний, — сказал Цицерон, прощаясь со стариком около своего дома, — она знает многое о Катилине, как будто от близких к нему людей. Ты слышал ее речи?
— Не все.
— Многое показалось мне в ее речах до того справедливым, что, не перемешивай она их с разными странностями, я принял бы ее за здоровую.
— Если она даже здорова, то нам лучше видеть в ней больную. Я это говорю не как отец, но как посторонний человек. Ответь мне, Марк Туллий, — разве недостойна снисхождения судей безупречная женщина, убившая в момент отчаяния, умоисступления, гречанку, известную всем своей алчностью, порочностью, убившая за то, что она снова увлекла ее мужа на путь преступлении, когда он, видимо, начал исправляться? Я уже начал находить в характере моего зятя много хороших сторон; вдруг Катилина при помощи Ланассы напустил на Фламиния что-то, похожее на волшебство… он в бешенстве выпрыгнул в окно и убежал.
— Люцилла знает, как живет теперь ее муж?
— Я не знаю; она избегает разговоров о нем, а если я начну, — она говорит одно и то же о птицах… это ее мания… иногда долго она рассуждает здраво и вдруг опять забредит.
— Да, она помешана, я готов клясться в этом, помешана На одной идее: птицах. Тайна ее — очень странная тайна; я понял, что заставило ее решиться на это, но не понимаю, почему ты Не должен знать до ее смерти.
— Марк Туллий, будь помощником моим!.. исполни просьбы Люциллы, пошли к ней этого, неизвестного мне Курия и не сообщай ее тайны никому, даже мне.