Чтение онлайн

После ужасного события в Риноцере Аврелия погрузилась в глубокую нравственную летаргию. Все ее чувства точно онемели. Она беспрекословно дала Фабию посадить ее в колесницу и увезти на виллу Люциллы, где всегда была готова к услугам господ богатая галера.

Аврелия пила, ела, спала, ходила, все видела и слышала, но ничего не понимала, что вокруг нее творилось. Ее положили в каюту и перевезли в Рим, где Клелия сняла со своей матери обузу, приняв кузину к себе на попечение до ее замужества, спрашивала, старалась развлечь; все это происходило для Аврелии точно во сне.

Она кратко отвечала на все заговариванья своей веселой родственницы, а также тетки, дяди, брата и Марции, но ни о чем сама не говорила с ними, ни на что не глядела, ничего себе не просила, проводя целые дни, лежа на покойной кушетке в отведенной ей комнате.

Чтоб ее развлечь, Клелия возила ее в храмы, в цирк, на свою виллу. Аврелия не противилась этим поездкам, но и ничем не интересовалась. Клелия приглашала к себе Росцию. Актриса читала Аврелии повести, декламировала монологи из трагедий, рассказывала забавные новости; ничто не выводило больную из ее столбняка.

— Вы все добры ко мне, — часто повторяла она, — но мне этого ничего не надо; я скоро умру.

Беспрекословно дала она свое согласие дяде на сватовство молодого Октавия. Свадьба была назначена после окончания суда над Фламинием и Лентулом; этот скандалезный процесс вели тайно в Сенате, без огласки. Подсудимые сидели в тюрьме. Осталось три дня до заседания суда.

Клелия пришла с Росцией в комнату своей кузины, чтоб приготовить больную к тяжелой роли свидетельницы, от чего дядя никак не мог ее избавить, потому что она была главным лицом этой печальной трагедии.

— Тяжело мне, кузина, передать тебе поручение батюшки, — сказала Клелия, севши около нее на кресло, — но ты должна меня выслушать.

Аврелия не ответила, только кивнула утвердительно.

— Собери твое мужество, моя милая, — продолжала Клелия, — довольно тебе хворать! готовься к трудному подвигу!

— Я готова ко всему, потому что жить мне не долго.

— Я не буду отговаривать тебя кончить жизнь, потому что все старания мои бесполезны до сих пор, но ты должна исполнить твой последний доли присутствовать при обвинении подсудимых.

При этих словах Аврелия вздрогнула; по ее щекам разлился яркий румянец.

— Ах, Клелия! — вскричала она, оживившись, — если б меня судьи избавили от этого! я должна буду опять видеть всех этих людей… о, как мне стыдно! как стыдно!.. не знаю, живы ли моя три провинциальных друга; я не смею спросить о них… если они умерли, мне тяжело, но если живы, — еще тяжелее; я не могла бы взглянуть на человека, которого я оскорбила… он любил меня, а я…

— Говори, Аврелия, говори! — радостно воскликнула Клелия, — молчание убивало тебя; признание облегчит. Кто этот оскорбленный?

— Я не смею теперь произнести даже его имя… мне стыдно! стыдно!

— Твой прежний жених?

— Да.

— Кто же он?

— Нечего говорить о нем, Клелия; все кончено. Мне жаль и Октавия. Зачем дядя меня за него просватал? Я не дам ему счастья. Я всем в тягость. Мне надо умереть. Когда назначен суд?

— Послезавтра.

— А долго протянется заседание?

— Не думаю; у подсудимых нет адвоката; им придется не защищаться, а только просить помилования и выслушать свой приговор.

— Нет адвоката! — повторила Аврелия в раздумьи, — отчего?

— У них нет денег, чтобы его нанять, — пояснила Росция.

— А если б деньги нашлись? — спросила Аврелия.

— Тогда, конечно, может быть… если б это был адвокат, любимый сенаторами, то…

— Что, Росция?

— Я

не думаю, чтоб и это их спасло, но все-таки была бы надежда на смягчение приговора… хороший адвокат, любимый сенаторами, — то же, что актер, любимый публикой; иногда его речь может произвести такое глубокое впечатление на судей, что они милуют подсудимых ради своего любимца. Если б это и не помогло, то подсудимым теперь было бы не так ужасно в их тюрьме… надежда, самая шаткая, все-таки легче отчаяния.

— Росция, — сказала Клелия актрисе тихо, отозвав ее в сторону, — мы напали наконец на разговор, который вывел эту бедняжку из ее странного равнодушия; поговори с ней об этом подольше; ты умеешь это делать; я не буду мешать вам.

Сказавши это, она вышла, обрадовавшись за свою кузину, потому что, по своей склонности к веселости, она несколько тяготилась постоянной печалью Аврелии и рада была случаю уйти от нее.

Актриса села около больной на кресло, оставленное Клелией, и продолжала разговор:

— Хорошему адвокату надо заплатить не меньше 5000 сестерций…

— А после суда что будет? — прервала Аврелия.

— Чтение приговора, а потом — наказание.

— К какому наказанию приговорят их?

— Я этого не могу знать, Аврелия. Они совершили ужасное преступление, профанацию обряда. Во всяком случае, последует смертная казнь, но я не знаю какая; им отрубят голову, или повесят, или зароют живыми, — я этого не знаю.

— Росция! — вскричала Аврелия, крепко обняв актрису и прижавшись к ней в ужасе, — они погибнут по моей вине!

— Что с тобой, милая Аврелия? разве ты виновата, что эти негодяи обманули тебя?

— Все равно… я буду виновницей их смерти… их призраки не дадут мне покоя в самой могиле!

— Успокойся, Аврелия!..

— Я их спасу. У меня есть ожерелье из крупного жемчуга; оно не мое, но моя подруга не рассердится за присвоение, если она еще жива. Я продам это ожерелье, найму хорошего адвоката… оно из крупного жемчуга… иди сейчас и продай его, Росция.

— Дядя и брат не будут довольны тобой за это: они хотят погубить подсудимых… Клелия также, все жалеют бедную, оскорбленную Люциллу.

— Все жалеют Люциллу, но никто не пожалеет меня! — воскликнула Аврелия в гневе, спрыгнув с кушетки, — Росция, а ты?.. жалеешь ли хоть ты меня, горькую сироту?!.. иди продай мое ожерелье, достань мне денег!

Аврелия в отчаянии хотела броситься к ногам актрисы; Росция не допустила этого.

— Бедное дитя! — ласково сказала она, — разве ты еще любишь Фламиния?

— Я его ненавижу. Я люблю того, кого и ты когда-то любила… я его оскорбила и обманула, как прежде ты… он сказал мне: ни одна женщина из рода Аврелиев не запятнала своей чести. Фламиний его враг, но его гибель все-таки ляжет на меня пятном.

— Сер…

— Не произноси этого имени!.. я не могу ни сама произнести его, ни слышать… но каждое слово, сказанное мне, каждый его совет, — все это свято для меня.

— Ты знаешь мое прошлое?

— Да.

— Не осуждай меня, Аврелия. Ты не можешь понять, что такое актриса, служащая почти с колыбели своему искусству. Я любила и отдала бы жизнь за любимого человека, но не могла променять на его любовь моего искусства. Я не дилетантка. Я родилась актрисой и актрисой умру. Отец и мать учили меня только сценическому искусству, внушали мне привязанность только к нему. Оно — вся моя религия, вся моя любовь. Не осуждай меня за то, что любовь к искусству у меня пересилила любовь к человеку.