Иваны
Шрифт:
Потом читала над моими руками молитву. Потом попросила меня сделать сто шагов навстречу луне, огромной, жаркой, жуткой...
Я боялся оглянуться. Хотелось спрятаться, зарыться в землю. Но я пошел вперед. Произнес эти слова, повернулся три раза, как велела бабка, и бросился бежать назад...
От бородавок не осталось и следа. Заикание почти исчезло, стало редким.
Кто мне помог?..
С детства в моем сердце жили христианские заповеди. Жили Вера, Надежда, Любовь.
"Христианская религия очень просто решила все житейские проблемы", думал
Церковь говорила, что Сын Божий воскрес из мертвых, "смертью смерть поправ". Он сделал это, сделал!.. И человек знал, что это возможно. Он не боялся будущего. Он верил и любил.
Коммунисты убили Бога. Они отняли у человека Воскрешение Бога, Бога-человека, живущего на земле. Включили Нагорную проповедь в свой уголовный кодекс.
Они разом отменили все, что было в человеке. Сделали светскими Веру, Надежду, Любовь. Решение всех общественных проблем они замкнули на человека.
Они выпятили его "само", и тогда...
Сила зла и добра смешались в этом "само". Самолюбие, Самодурство, Самонадеянность, Самообман, Самомнение, Самолюбование... Самодеятельность, Самоконтроль, Самообразование, Самовоспитание... Само... Само... Само...
Вера превратилась в призывы, Надежда - в пьянство, Любовь - в сожительство.
Думать за другого стало символом, стало моралью коммунистического общества.
Коммунисты убили Бога. Они выплеснули вместе с водой и ребенка, Бога-сына, Бога-человека, живущего на земле.
Недоразумение! Не иначе как недоразумение!
* * *
Я ждал жену и дочь, которую мы боялись отпускать в электричке одну. Тоня должна была переночевать на даче и утром уехать с первой электричкой на работу. Она была фотожурналисткой...
Я ждал их с утра. Ждал к обеду. Они приехали, когда я их уже устал ждать. Сильно парило. Собиралась гроза.
Дочь, голубоглазая, с длинными каштановыми волосами, окликнула меня через забор.
Я взял у нее сумку, вошел в домик. Был рад их приезду - одиночество делало свое дело.
– Ну и сволочь же ты.
– сказала Тоня.
– Трудно встретить...
Она вошла в домик следом за дочерью. Серые глаза ее позеленели.
– Я сейчас же еду назад.
– зло прохрипела она. Голос сорвался. Она бросила тяжелые сумки на скамейку.
Слово "сволочь" хлестануло меня, вздыбило. Я ошалело смотрел на жену, принимая ее грубость, но не понимая, за что.
– Это моя вина. Я забыла тебе сказать, что мама идет за мной, - сказала дочь. Она протянула мне кусок хлеба.
– Папа, из Германии приезжают ребята, - сказала дочь.
– На две недели.
Ты не будешь возражать, если кто-то из девочек поживет у нас? спросила дочь. Она очень не хотела скандала.
– Конечно, конечно! О чем речь, - сказал я, думая про свое. С такими вопросами ко мне можно было бы и не обращаться. Я по натуре был отзывчив, доверчив, сострадателен.
– Конечно, конечно! О чем речь...
– передразнила
– Ты, что ль, заботиться о них будешь, совок ты несчастный. Я смутился. Понял, что от скандала на этот раз не уйти. И почему это люди рождаются с этой склонностью к склочности, подумал я.
Я любил мягкий пахучий хлеб. А сейчас кусок застревал в горле. Меня терзало сознание своей невольной вины. В другое время случившееся сошло бы с рук, сладилось бы. Не то что б осталось незамеченным, но ни я, ни жена не придавали бы этому значения...
Тоня была незлопамятна. Природа щедро наделила ее обаянием, чувственностью, свободолюбием и легкомыслием...
Я любил жену. Посвящал ей свои стихи.
Все, как всегда. И все, как прежде...
Дни проплывают чередой, Опять волнует облик нежный, Желанный, светлый и святой.
Опять встают воспоминанья, Опять тревожат сны любовь.
К незабываемым признаньям Манит былое вновь и вновь.
Все, как всегда. И все, как прежде...
Что ж, с наступлением весны, Пусть сбудутся твои надежды, Мечты, желания и сны.
– Теперь своими снами она не с нами, - с горечью вырвался у меня странный каламбур.
– Теперь она совсем другая.
Вспомнилось, каким я был горячим сторонником "перестройки". Наивно считал, что вот так просто, как в детстве, придут и Вера, и Надежда, и Любовь.
Я искренне приветствовал тогда и право зарабатывать, и право получать столько, сколько заработаешь. И мне казалось, что, если есть у других, так это будет и у меня. Ведь я тоже привык думать за других. Ведь я тоже был этим "само", совком...
Я думал, что могу поставить себя на место другого человека...
Но другие оказались совсем другими. Другие оказались даже не просто другими, они оказались агрессивными, ненасытными, ненавидящими.
У них, у этих других, и заботы другие, и развлечения другие. Свои заботы, свои развлечения. Своя другая жизнь.
И поставить себя на место этих других я не мог. Впервые не мог!..
* * *
Дочь включила "мусорный ящик". Так я называл телевизор. Какой-то Другой пел: "Если бы не сериалы, мы любили б как попало...". Вспомнилась книжка "Имя мое Легион".
Я резко вышел из домика. Неистово, хлестко пошел дождь.
Демократы, посткоммунисты как бы приняли Бога. Но рынок, дикий и неуправляемый, задавил все то живое, что было в христианских заповедях.
И снова Вера превратилась в обещания, Надежда - в торгашество, Любовь в разврат.
Плевать на другого человека стало моралью нового общества.
Перестройка стала гибелью. Стала всеобщей катастрофой.
Демократы, посткоммунисты выбросили вместе с идеологией и заботу о человеке.
Исчезло все.
Недоразумение! Недоразумение!
* * *
Я проснулся в половине пятого утра. Солнце висело над землей огненным шаром.
Стадо коров паслось на поле.
Соседка по даче, подозвав меня к заборчику, сказала, что жена просила меня срочно приехать. Соседка и по квартире в Москве была соседкой.