Иваны
Шрифт:
Зина села ко мне на колени и зашептала:
– Ах, мой милый Ванечка! Ванечка! Ванечка!
Все во мне мутилось, крутилось, дыбилось. И не только от выпитого коньяка...
Романек пришел слишком поздно.
Предательство мое мы обсудили с ним на другой день.
– Мне будет очень жаль, если Зике с тобой будет плохо, - только и сказал Романек...
А я и в мыслях не мог допустить, что Зине со мной может быть плохо!
Мы верили в свою порядочность. Мы считали себя энциклопедистами, все и вся знающими наперед.
Мы думали, что мы правим бал!..
2.
Нет! Ты не прав, ты не прав, ты не прав!
Я сейчас чувством жизни, как никогда, болен.
Мне хотелось бы, как мальчишке, кувыркаться по золоту трав И сшибать черных галок с крестов голубых колоколен.
С. Есенин. "Пугачев."
Я ходил по дорожке вдоль озорных и веселых цветов "Невеста", когда мой сын, тоненький и загорелый, выскочив на крыльцо, неожиданно остановился.
– Папа, я себе недоволен, - сказал мальчик. Он и я ухмыльнулись.
– А собой ты доволен?
– спросил я, принимая первую у малыша встречу с самим собой.
– Я доволен... собой, - неуверенно сказал сын.
– А чем же ты недоволен?
– Мама мне книжку не читает.
Я вошел в домик, который мы снимали на лето в Подмосковье. Домик был зеленый, с низкой крышей, как дорожный вагончик. И мне все время приходилось при моем высоком росте наклоняться при входе, чтобы не удариться головой о дверной косяк.
Зина лежала на диване, розовая и жаркая. Льняные шторы в огромных черно-зеленых цветах и листьях тяжело обвисали в душном, горячем полумраке комнаты. Она читала...
– Может, ты хочешь прочитать стишок?
– повернулся я к сыну.
Он молчал, его белесо-серые, как у меня, глаза выражали недовольство.
– Мы займемся стишком завтра, - сказал сын.
– Хорошо, мы займемся этим вечером, - сказал я.
– Теперь мы пойдем на пшеничное поле.
* * *
Сын скакал, держась за мою руку.
– Папа, если завтра - это завтрак, то обед - это сегодник?..
– звенел он, не останавливаясь.
– Мама, мама, мы идем ловить кузнечиков!
– вдруг закричал он, вырвавшись вперед. Зина шла с бидоном керосина в руках, взопревшая от жары и тяжести. Слипшиеся волосы делали ее голову маленькой, несоизмеримой с телом.
– А я думала, вы идете встречать меня, - сказала она просто.
– Ну, ничего, это не тяжело...
Я прошел мимо твердой, собранной походкой, видя ее уголками глаз.
Любви к Зине в моем сердце давно не было. Я не любил ни ее фигуру, ни ее губы, ни ее стан, образ жизни...
Воспоминание нового впечатления всплыло из памяти, словно опалило..
На поэтическом вечере я встретил черноволосую красавицу. Небольшого роста, с серыми глазами. У нее была такая фигура, от которой перехватывало дыхание...
Все началось просто - я нечаянно наступил ей на ногу, когда крутился вокруг модного поэта, чтобы показать ему свое "творчество". Известный поэт срывал аплодисменты. Она тоже крутилась вокруг модного поэта, чтоб сделать репортаж в газету. Она была фотожурналисткой.
И я нечаянно оттоптал ей ногу. Просто пятился назад, а было тесно.
– Простите, Бога ради!
– воскликнул я, готовый сгореть от своей вины.
Но
она была занята так, что только поежилась. Глазами, однако, стрельнула в мою сторону. Меня же просто поразила ее красота...В тот же вечер я увидел ее по дороге на автобус. Она слегка прихрамывала.
Я догнал ее.
– Давайте понесу вашу камеру, - предложил я.
Она легко и просто согласилась.
– Может, пойдемте до следующей остановки?
– спросил я. Совсем забыл, что она хромает и, спохватившись, что сказал, чуть покраснел.
– Пойдемте, - легко согласилась она, опять кольнув меня взглядом.
– Как вас зовут?
– Тоня.
Я чувствовал себя с нею легко. Она была так проста в общении и гармонична.
Я позвонил по телефону. Оказалось, что номер верен...
Была весна. Я пригласил Тоню в общежитие к другу. Никого не было. Бутылку вина мы выпили быстро. Шутили, смеялись...
– Я люблю тебя, слышишь!
– шептал я.
Мы оказались на диване. Я задыхался, срывал с нее платье. Целовал ее губы, руки, шею. Она так была мне нужна...
Не помня себя, я вонзил в ее тело, дурманящее, нежное, теплое, свое огненное, жаркое. Она обмякла, застонала. Страшная, дикая сила захватила меня. Острый ее пот бил в ноздри, возбуждал, наполнял новой силой. Все больше и больше. И вдруг все вокруг раскололось, взорвалось. Меня словно опрокинуло, выбросило...
– Это же надо, чтобы жизнь зарождалась в таком безумстве, - пробормотал я.
– Такого счастья я не испытывала никогда, - прошептала Тоня.
– Ты сумасшедший! Как я теперь на люди покажусь?
– Ничего, мы завтра купим новое, - сказал я.
– Как завтра? Я не могу, - заплакала Тоня.
Я тоже не мог. Я был женат...
* * *
– Папа! Папа! Поймай мне бабочку, вон ту, красноцветную!
– кричал в стрекочущей, звенящей траве сын.
Мы сели у копны.
– Ну, вот, теперь мы будем жить в копнах, - сказал я.
– А что мы будем варить?
– спросил сын.
– Кузнечиков, - сказал я.
– А кто у нас будет мама?
* * *
Влажное солнце огромной каплей медленно падало на землю. Подсвеченные сзади облака гвоздиками стояли в небе. Первыми ощущают вечернюю прохладу ноги - земля остывает быстрее воздуха.
– Папа, затопчи муравьев, - сказал сын, сидя на горшке.
– Они лезут не в свои дела.
– Мы уезжаем завтра?
– спросила Зина.
Я молчал. Я надевал ботинки, вымыв ноги на траве из лейки.
– Господи! Если бы не мое чувство юмора, я не знаю, как тебя можно было бы вынести, - сказала Зина, отваривая только что собранные розовые волнушки. Она была простодушно настроена.
– Хоть бы здесь взглянула на себя со стороны, - буркнул я.
– А я самокритична, - сказала жена.
– Если бы ты только могла посмотреть на себя со стороны!
– вырвалось у меня.
– Пора бы отличать взгляд со стороны от самокритики, - решил я как-то сгладить свою грубость.
– Одно время я действительно думала, что во мне что-то не то. Но вот сейчас читаю Кузьминскую и вижу, что я почти как Лев Толстой, и что я все переживаю, - рассуждала Зина.