Иваны
Шрифт:
– Ну, как дела?
– спросил я у Марии Матвеевны, покрытой не по погоде платком.
– У нас несчастье!
– сказала она. Слезы забивали ее белесые глаза.
– Что случилось?
– вздрогнул я.
– Ваня в больнице...
Она рассказала сквозь плач, что Волчок не трогал бутылку до вечера.
К вечеру потянуло... Стакан водки Волчок выпил сразу, забылся. Очнулся быстро, словно за ним бежали. Выпил еще стакан. И еще стакан...
Ночью Волчок бредил. Кричал. Боялся умереть. В белой горячке отвезли в Обнинск...
Я
"Господи! Что это? Как это? Кто мы?" - думал я.
– "Тебя словно нет.
Есть только постоянное усилие не быть скотиной", - думал я.
– "Как же это случилось? Когда это началось?.."
Вспомнились стихи Есенина:
А вот это, значит, безвластье!
Прогнали царя...
И вот...
Посыпались все напасти На наш неразумный народ!
"Недоразумение! Не иначе как недоразумение!" - подумал я.
Было нестерпимо больно за всех Волковых! Было нестерпимо больно за всю Русь!..
"Во имя Отца, и Сына, и Святого духа!
– пришли на память слова молитвы.
– Без Бога, без Святого духа человек превратился в скота..."
И мы не ведаем, что творим...
2. НЕ-ДО-ДО-РАЗУМЕНИЕ
Боже мой!
Неужели пришла пора?
Неужели под душой так же падаешь, как под ношей?
А казалось... казалось еще вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...
С. Есенин. "Пугачев."
Я снова приехал на дачу.
"Уходи отсюда!" - стояли в ушах слова. Конечно, я повел себя тогда тоже странно и не очень понятно. Чувствую, что ошибся, словно оступился.
Я открыл дверь в комнату сына и молча глядел на его развлечение в полночь.
Сын играл на синтезаторе. В тот день я нервничал. Был выходной. Я допоздна заработался на садовом участке, торопился домой. Торопился голосовать...
– Уходи отсюда!
– вспылил Алеша, отскочив от инструмента.
– Что ты сказал?!
Гнев и обида захлестнули глаза. Я бросился на сына с кулаками...
Он опешил, отскочил. И вдруг совершенно неожиданно ударил меня.
* * *
Драка с сыном измотала душу. Из дальней юности всплыло воспоминание...
Я был секретарем комсомольской организации школы три года подряд. Все тогда успевал делать и, как комсомольский вожак, считал себя за всех в ответе. Мой знакомый разругался с учителями, бросил школу и поступил в ПТУ. Я пошел к парню домой.
Был воскресный вечер, холодный, осенний. Отец парня сидел у печки, вытянув протез ноги. Лицо в отблесках пламени было подернуто рваными красными мазками.
– Я секретарь комсомольской организации школы, здравствуйте.
– Хмы, - ответил отец и почему-то резко закашлялся.
В тусклом свете лампы под абажуром была видна сидящая за столом семья:
жена и пять человек детей.
– Ваш сын...
– начал я.
– Мой сын - это мой сын, - перебил меня инвалид.
– А ты возьми лучше дочь. У меня их
– По лоснящемуся его лицу пробежала ухмылка. Указывая рукой куда-то в угол, он словно приглашал присутствующих к разговору.
Девчата прыснули. Парень-пэтэушник, набычившись, смотрел на меня исподлобья.
Я смутился. Готовил себя к другому разговору.
– Да я, собственно... Хотел попробовать помочь...
– Во-во! Одна тут вот попробовала, собственно. Да троих родила, отрезал инвалид хриплым голосом.
– Вали-ка ты отсюдова к е... матери, без тебя тошно, - вдруг ощетинился отец и даже привстал со стула, держась за печь...
* * *
Опять и опять возвращался я мысленно к тому, что произошло.
– Что ж, второго раза не будет, - сказал я Алеше.
– Второго раза не будет, - повторил я, удивившись сохранившейся способности считать.
Отчужденность сына заразила и мою душу, мгновенно передалась и мне.
Всей душой я хотел помочь тогда, в трудную, как считал, минуту той семье, где пятеро детей и инвалид отец.
Всей душой я верил в то, что было в коммунистической морали гуманного и человеколюбивого. Всей душой хотел помочь своему сыну в трудную, как считал, минуту. Помочь сдать хотя бы один экзамен. Сын же, завалив три экзамена из пяти, укатил с друзьями на юг, решив отдохнуть, проветриться...
* * *
На дорожку стремительно вылетел котенок. Семья ворон, отчаянно каркая и пикируя, налетела на котенка. Вороны залетали на него сверху, спереди, сзади. Били в голову огромными клювами.
Котенок пулей влетел на крылечко крохотного домика из шпал. Спрятался под скамейку.
Я вошел в домик. Потянуло сырым запахом шпал. Котенок сидел под скамейкой, усердно и добросовестно зализывая раны.
"И тебе досталось, бедолага. Не будешь соваться в чужие дела", подумал я, усмехнувшись. Котенок присел и молча жмурился безвекими глазами.
– Ты лезешь не в свои дела - тебя бьют! Не разрушай... Я лезу не в свои дела - меня бьют! Не умничай...
– мрачно говорил я котенку.
Я прав, когда знаю, где можно обжечься. Алеша не прав, когда лезет драться. Я не прав, когда лезу в его дела. Он прав, когда ему мешают, лезут в его дела. Путаница какая-то в голове. И никто, кроме Бога, не может разобраться в этом. "Господи, Иисусе, Христос, сыне Божий, спаси и сохрани душу раба Твоего, Ивана!" - пришли на память слова молитвы.
Мне вспомнилось, как в детстве, после войны, меня лечила от заикания и бородавок бабка. И научила меня говорить хотя бы эту молитву. Все считали ее колдуньей.
Вспомнилось, как я с матерью ехал в деревню. Поезд попал под бомбежку.
С тех пор я стал сильно заикаться. Руки покрылись бородавками. Что это было со мной?..
Я ловил кузнечиков, давал им кусать свои бородавки, кузнечики кусали, выпускали коричневатую жидкость и больше кусать не хотели.
Я был ни жив, ни мертв от страха, когда бабка что-то долго шептала.