Чтение онлайн

На первом году учебы, всего за пару недель до выпускных экзаменов, одной из самых известных бостонских банд пришла в голову идея срубить легких денег, похитив ребенка из богатой семьи. Благодаря громогласному, тошнотворному хвастовству моего отца и мании величия моей матери, они выбрали своей целью меня, хотя были семьи куда богаче нашей и цели гораздо ближе. Очевидно, они не удосужились навести справки.

Меня схватили прямо на улице во время поездки в соседнюю деревню. Запихнули на заднее сиденье минивэна и увезли в какую-то хижину в глуши Швейцарских Альп. В конце концов, когда стало очевидно, что мой отец не заплатит

требуемый выкуп, меня хорошенько отделали, а затем выбросили на поляне в глухомани, предоставив самому себе, чтобы я сам искал дорогу к цивилизации.

— Почему ты так любишь ворошить это дерьмо? — Я закатываю глаза. — Это уже утомляет и не имеет никакого отношения к причине твоего присутствия здесь. Я выжил. Меня не преследуют кошмары об этом. Конец истории.

— Вас держали в заложниках два месяца! Похитители морили вас голодом и избивали до полусмерти, и все это время слали вашему отцу видео, где они вас пытают. И даже после этого он так и не заплатил выкуп!

— У него не было денег, Бартоломью. Чтобы их достать, ему пришлось бы продать все, что у него было, включая родовое поместье у озера Комо, которое принадлежало нашей семье поколениями. Но даже этого, вероятно, не хватило бы. Отцу пришлось бы расстаться с королевскими драгоценностями, которые его деду подарил итальянский король. С нашим наследием.

— Вы же были его единственным ребенком, ради бога!

— Потерянный ребенок приносит соболезнования. Потерянное наследие приносит позор. Он выбрал траур вместо бесчестья. Для человека его статуса я понимаю его выбор.

— А вы поступили бы так же? Выбрали бы процветание вместо жизни своего ребенка? Выбрали бы, по сути, собственную жизнь вместо его?

Я стискиваю зубы.

— Учитывая, что у меня никогда не будет детей, твой вопрос не имеет значения. Но ради этого гипотетического спора — да. Скорее всего, я сделал бы тот же выбор.

Мой ответ, наверное, ошеломляет его. Я никогда раньше не видел такого потрясенного выражения на его лице. Барти кажется по-настоящему шокированным.

— Вы реально чокнутый, Адриано. Гораздо сильнее, чем я думал.

— Ты так думаешь?

— Да. Полагаю, вы, пожалуй, самый безнадежный из всех моих пациентов.

— Ты был тюремным психиатром в тюрьме особо строгого режима, Барти. Большинство твоих пациентов были психами-убийцами. И давай не будем забывать про зверинец новых клиентов, которых ты набрал за последнее десятилетие.

— Именно это я и хочу сказать. — Он выдыхает. — Многие из них страдают психическими расстройствами, которые в значительной степени повлияли на их поступки. Вы же, с другой стороны, абсолютно вменяемы — с медицинской точки зрения, конечно, — и тем не менее ваши убеждения совершенно искажены. Ваши действия не поддаются никакой морали. Десятилетиями вами движет единственная цель — власть, и вы делали все, что считали необходимым для ее достижения. В том числе переступали через еще не остывшие трупы своих врагов. Да и вообще кого угодно, если они вставали у вас на пути.

— Спасибо за лестное резюме, но я пригласил тебя сюда не для того, чтобы обсуждать мои лучшие качества.

— Тогда какого хрена я здесь в такую рань, Адриано?

Я подхожу к панорамным окнам, выходящим на ухоженные угодья моего поместья.

— Я столкнулся с кое-чем. С чем-то, что делает мой мир не таким уж ужасным местом. С цветущим цветком,

чей аромат затмевает смрад разложения. Это не продиктовано любовью или какой-то романтической чушью, но, можно сказать, она делает мое небо синее.

— Ясно. — Его тон осторожен. Док хорошо меня знает.

— Я знаю, что должен оставить этот цветок в покое, — продолжаю я. — Позволить ему цвести на свободе, незапятнанным. Пусть остается чистым и нетронутым. Не оскверненным такими, как я.

— Звучит разумно. Иногда лучшее, что можно сделать для природы, — это оставить ее в покое.

— Я знаю, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом.

— Нежным цветам нужен уход, чтобы цвести. Им нужна любовь, Адриано. Как вы можете предложить любовь, если не верите в ее существование? — Он сверлит меня взглядом. Знаю, что он понимает, о чем я умалчиваю. Кто этот цветок. — Оставьте эту девушку в покое. Пожалуйста, Адриано.

— Боюсь, я не могу этого сделать.

— Почему нет? Вы же сами сказали — вы можете делать все, что захотите.

— Потому что я смирился с тем, что не могу нормально функционировать без нее. Как бы невероятно это ни звучало, она держит боль в узде. Без нее я вполне могу пустить себе пулю в лоб во время одной из моих мигреней. — Я пожимаю плечами. — И потому что, как ты любишь мне напоминать, я всегда получаю то, что хочу.

— А ее мнение ничего не значит? Вы не дадите ей хотя бы право выбора, хочет ли она быть... приобретенной?

— Ее мнение будет учтено. Я просто прослежу, чтобы она сделала правильный выбор.

С другого конца комнаты Бартоломью смотрит на меня ястребиным взглядом.

— Что вы сделали?

Я встречаюсь с ним взглядом и улыбаюсь.

Айрис

— Все в порядке, мам, — стараюсь говорить бодрым тоном, пока мы выходим из величественного белого здания. — Еще есть фонд. Надеюсь, у них будут хорошие новости. Давай не сдаваться. У нас есть варианты.

— Конечно, детка. — Она слабо улыбается. Наверное, хотела меня приободрить, но маме не до конца удается скрыть обреченность в глазах.

Сердце сжимается. Моя мама — самая сильная и стойкая женщина из всех, кого я знаю. До того как ее состояние ухудшилось, она никогда не опускала руки перед лицом невзгод. Годами она пахала на нескольких работах, чтобы на нашем столе была еда, а нам было что надеть. Это было необходимо, потому что львиная доля папиного заработка уходила матери Лукреции в качестве алиментов. После смерти папы мама работала еще усерднее, чтобы нас не вышвырнули из дома.

Помню, мне было лет восемь или девять, и мама поставила передо мной на стол огромную миску говяжьего рагу, а себе оставила лишь тост с арахисовой пастой. Когда я спросила, почему она не ест рагу, она сказала, что от мяса у нее расстраивается желудок.

Таких случаев было много. Она не ела торт, который приносила с работы, ссылаясь на изжогу. Велела мне доедать куриный пирог, потому что он, мол, вызывает у нее вздутие. Долгое время я была уверена, что у мамы проблемы с пищеварением, а на самом деле она голодала, чтобы я могла есть. Притворялась ради меня. Она никогда не жаловалась. Пока у нее были силы, она не пропустила ни одного рабочего дня. И всегда, будь то больной, уставшей или голодной, она улыбалась.