Электорат
Шрифт:
– Мужик был в кресле. Уговаривал меня идти на выборы. Мол каждому по бульдозеру... А кто он сам, я так и не понял.
– Ну-ка, давай, вываливай подробности, - велел Петрович.
Кузькин сочными мазками набросал картину ночного визита.
– Та-к, - сказал Петрович, обозрев полотно, и добавил: Так-так-так... В смысле: вот так так!
– Интересно, а кто они на самом деле?
– Кузькин поскреб затылок и вопросительно уставился на собеседника.
– Сны, - коротко ответил тот.
– А пол, значит, у тебя паркетный. И у меня паркетный. Много ты паркетов видел? Так что, Генка, все это неспроста.
И
– Слушай, Петрович, а может они оттуда, - он показал на потолок, - нам на мозги действуют.
– Как?
– Да как... Никак! Радиоволнами.
– А кто они?
– Ну, пришельцы же!
– А может ангелы Господни?
– Да кто их знает..., - Кузькин сник.
– Я бы понял, если бы сказали, мол, мы такие-то, наш номер двадцать пять, голосуйте за нас, мужики. А тут темнят.., - он махнул рукой и тут его взор упал на бутылку, стоявшую на верстаке. Она была та же самая, что и в ночном собрании избирателей плоская и иностранная.
– Слушай, Петрович, а что это мы вчера пили?
– Что не знаю, а из чего - вон стоит.
Кузькин взял бутылку, повертел в руках - фирма! Кое-какие латинские буквы он помнил - на этикетке значилось: коньяк "Наполеон".
– Ну и дрянь же, - сказал он с отвращением.
– Всю ночь мерещилась какая-то дрянь!
– Зато утром - как огурчик, - возразил Петрович.
– Они за бугром знают, что делают. С вечера - в стельку, а утром полный хоккей.
Кузькин уставился на бутылку и в его голове зашевелились смутные воспоминания. Он вспомнил, что у вечерней бутылки была полиэтиленовая пробка, которую Константин Юрьевич никак не мог извлечь. Он же, Кузькин, вырвал ее махом. А у этой бутылки горлышко было с резьбой, значит, пробка завинчивалась...
– А ведь мы не из нее пили, Петрович!
– Верно, пили из стаканов.
– Да нет же, - у Кузькина даже под мышками вспотело.
– Та была круглая, молдавская какая-то... А из этой тот мужик наливал мне во сне!
– Как же она оказалась тут наяву?
– Не знаю.., - Кузькин растерялся.
– А не ты принес?
– Я такую бутылку вообще первый раз вижу.
– А я - второй... Так значит не приснилось?
– Не знаю. Надо разбираться.
– Петрович помолчал, а потом сказал.
– Придется идти.
– Куда?
– Ну, на выборы.
– А!
– догадался Кузькин.
– Проверим, какие там пришельцы.
– Разберемся, кого проверять. Так что, идем?
– Пошли, чего сидеть.., - Кузькин немедленно наполнился энтузиазмом, но, глянув на свои домашние штаны, понял, что просто так пойти не удастся. Надо сначала сходить домой, переодеться, морду сполоснуть... Да и позавтракать не мешало бы... И все бы ничего, но ведь дома-то жена!
– Петрович, а Петрович, - жалобно сказал он, - Не могу я так идти, как босяк. А дома меня жена арестует сразу. Шипеть начнет...
– Бери выше!
– заметил Петрович значительно.
– Ты где шлялся всю ночь, с кем путался? Алкаш, чистый алкаш!.. Да, дело серьезное.
– А твоя как?
– обреченно поинтересовался Кузькин.
– Тоже досталось. Еле прокладками отмахнулся. Подвел нас Константин Юрьевич, крепко подвел! Теперь нет нам никакого доверия.
Упоминание о прокладках невольно вызвало у Кузькина воспоминание о кране на кухне. Ясно, что именно
из этого крана вытекла последняя капля, переполнившая чашу терпения жены. Явись он домой сейчас, не то, что о выборах, даже и о телевизоре на месяц забыть придется. Все вспомнит: как он плитку в ванной уже три года переклеивает, а в лоджии бардак невыразимый... Нет, домой идти было нельзя.Спектр выражений, промелькнувший на лице Кузькина, произвел впечатление на Петровича. Он взял инициативу в свои руки.
– Так,- сказал он, - сиди здесь тихо, я сейчас сбегаю, принесу пожевать. Потом одеваемся в рабочее, берем инструмент и идем по вызову. По дороге заходим и голосуем. Не знаю, что там и как, но проверить надо, а то опять выберут без нас кого попало... Вопросов есть? Вопросы нет!
План Петровича был выполнен на сто десять процентов. Кузькин съел пару бутербродов - один с колбасой, другой комплесный, запил все это чаем из принесенного термоса и почувствовал себя значительно увереннее. Из какого-то закутка Петровичем была извлечена замасленная роба, фуфайки имелись. Не нашлось, правда, шапки, пришлось удовлетвориться кепкой.
– Нормально, - заявил Петрович, критическим взором оглядев Кузькина. Тебе еще фингал под глазом - ну вылитый Кондрашов!
– А кто такой Кондрашов?
– Есть у нас такой. Прозвище у него: Гематома. Редкий случай. Без фингала под глазом я его ни разу не видел... Идем?
И они двинулись.
Избирательный участок располагался, как и положено, в местной школе. Петрович шествовал впереди, брякая ключами в замызганной хромовой офицерской сумке. Кузькин слегка отставал и прятал взор. Он боялся встретить знакомых.
В фойе школы было людно, одни приходили, другие уходили. Стрелки указывали верное направление. Одеты все были прилично, вели себя чинно, говорили сдержанно. Молодежи было мало, детей - больше.
– Слышь, Петрович, - прошипел Кузькин, - а где, интересно, буфет?
– Какой буфет?
– Народу много, должно быть что-то выбросили.
– Ты когда последний раз на выборы ходил? Теперь буфетов нет - демократия. Все задаром голосуют. В деревнях, говорят, водкой торгуют, а в городах - все по закону.
– Неужели сами по себе столько пришли?!
– Прижало - вот и пришли. Одни коммунистов опять хотят, другие - наоборот... Ты рот-то закрой, а то смотрят на нас.
Петрович вдруг схватил Кузькина за рукав и поволок к вешалке. Там в стеклянной будке сидела бабка.
– Здорово живешь, мать, - нарочито громко сказал Петрович.
– Кто аварийку вызывал?
– Кто вызывал?
– забеспокоилась бабка.
– Я тебя спрашиваю: аварийку вызывали?
– Откуда ж мне знать?
– Тьфу! Где течет?
– А в подвале, где ж еще? Неделю уже текет.
Петрович и Кузькин переглянулись.
– А комендант где? Ключи где?
– У меня ключи, где ж еще... Вам какие?
– От подвала должно быть. Оттуда, короче, где течет.
– Так откуда ж мне знать, где оно там текет. Вам, поди, видней.
– Ну вот что, мать, - вмешался Кузькин, перехватывая инициативу, ибо владел особым подходом к разного рода часовым бабкам - раз течет, надо бороться. Давай, зови кого-нибудь. Занарядили, а мы тоже голосовать обязаны. Сейчас провозимся, потом домой, пока переоденемся, то да се, уже и выборы закончатся.