Электорат
Шрифт:
"Баба - что с нее взять.., - подумал Кузькин, - Если бы каждый раз, как обещают, женились, я бы уже пять раз был женат и ни разу бы ни овдовел! С другой стороны, черт его знает..."
Кузькин начал замечать, что и на работе мужики стали заводить всякие разговоры. Но ничего конкретного из этих разговоров не вытекало. Ругали всех, от прорабов до арабов, и сходились на том, что жизнь, конечно, дерьмовая, будет еще дерьмовей, но в субботу надо ехать на рыбалку. Окунь прет в прорубь.
Рыбалка Кузькина не трогала. Он больше грибочками интересовался, да ягодками под смородиновку. Но зимой какие ягодки... И выходил у него зимой сплошной телевизор.
От нечего делать Кузькин стал думать. В самом деле, что за ерунда такая. Вот показывают Швейцарию - Германию. Живут как люди. В Швеции, говорят, то же самое - развитой социализм. А у нас - полная труба... Вот он на бульдозере ездит грунт кантует. Работа? Работа. Так плати! Или в Швеции тоже за грунт не платят - так кто же в это поверит. И какой шведский дурак за так на бульдозере поедет. Сразу, небось, всем по шее дадут, кому надо! Ладно...
Может я мало кантую - скажи, буду больше. Или не то? Скажи что надо - буду то...
А может все не то кантуют и никто не зает, что надо! Так вы сядьте, подумайте, что надо и куда! В Швеции уже ездили, как там и что, видели - может уже пора думать начинать!? Одно из двух: либо у нас точно страна дураков - думать некому, прокормить себя не можем, либо все наработанное куда-то улетучивается. Так сядьте, подумайте, чтобы не улетучивалось...
И ясно, что не он, Кузькин, думать должен - кто его слушать будет!? А кто? Так Дума же и должна, на то она и Дума. Раньше, понятно, были Советы. Советы любой дурак давать может - их и собирали. Потому все и шло наперекосяк. Но теперь-то - Дума. И пожалуйста, иди выбирай. Выбрать тех кто думать умеет, если еще остались, и вперед! Мы потерпим, нам не впервой, но уж и вы...
Кузькин стал слушать выступления по телевизору внимательнее, но скоро понял, что толку в этом нет никакого. По ящику умного от дурака не отличишь.
А, между тем, выборы накатывались, как девятый вал.
В пятницу вечером Кузькин вернулся домой как стеклышко. Мужики сидели полдня в будке и чесали языки о выборы. Партий оказалось чуть ли не полсотни, и как за них голосовать, никто не знал. Каждый долдонил свое, а общий вывод был таков: "На хрена нам такие выборы, но сходить надо, а то хрен их знает..."
– -
С утра субботы настроение у Кузькина было дрянное, жена тоже помалкивала, а хуже всего то, что делать было нечего. То есть все старое он уже переделал, даже утюг починил, а новое и начинать не хотелось. Кузькин помыкался по квартире, от нечего делать почистил картошку, дал сыну по шее за двойку, лег - не лежится, встал - не стоится. Ну, все, туши свет!.. Кончилось тем, что Кузькин опять уперся в тот же телевизор. А ближе к вечеру...
Нет, ничего особенного не случилось.
Просто на кухне перестала закрываться горячая вода. Кузькин закрыл вентиль под раковиной, вывернул кран и констатировал, что тот приказал долго жить - сорвалась резьба.
Двумя этажами ниже жил знакомый - дядя Коля, он же Петрович, он же заведующий мастерской при ЖЭКе, он же токарь - универсал, он же слесарь и консультант по любым коммунально-водопроводным аспектам бытия. Кузькин решил сходить к нему.
Дверь открыл сам Петрович. Это был жилистый пожилой мужчина, несколько, правда, лысоватый, но в полной силе. Весьма, впрочем, добродушный и всегда готовый помочь в любой беде, будь то хоть засорение стояка, хоть протечка батареи. Если,конечно, и человек хороший.
– Вот, Петрович, кран у меня накрылся, - сказал Кузькин, пожимая лопатообразную ладонь и протягивая деталь.
–
А, - буркнул тот, - резьба слезла. Латунь - чего ты хочешь... Вы как сговорились. Еле успел поужинать, а ты уже второй."Первый" оказался мужчиной из соседнего подъезда. Кузькин с ним сталкивался, но лично знаком не был. Сложения тот был хлипкого, лицо бледное, очки - явно не пролетарий. Кузькин, впрочем, априори ничего против интеллигенции не имел. Его родной брат, оставаясь нормальным человеком, имел высшее образование и работал аж главным инженером какого-то замысловатого предприятия в другом городе. Последний раз Кузькин встречался с ним пять лет назад и имел разногласия из-за перестройки с ускорением. Где сейчас та перестройка и где те разногласия...
Он пожал вялую ладонь "первого", который представился Константином. Петрович удалился в лоджию и долго гремел там какими-то железками, матерясь при этом без использования собственно матерных слов. Супруга его - полная добродушная женщина - выглянула на минутку из кухни, улыбнулась и опять загремела плошками.
Кузькин с Константином топтались в прихожей, стараясь не глядеть друг на друга. У каждого была своя беда, а разные беды не сближают.
Петрович, наконец, покинул лоджию и явился просителям с разведенными руками.
– Нету, мужики, - сказал он.
– Все раздал. Завтра приходите, с работы припру.
Константин горестно вздохнул:
– А до завтра что делать? Может тряпкой заткнуть?
– Нет, ты лучше полиэтиленовый мешок на колено надень и резинкой стяни, - посоветовал Петрович.
– Отец, - послышалось из кухни, - а мне ты когда воду сделаешь?
– Во!
– Петрович хлопнул себя по карманам.
– Опять прокладки забыл. Сапожник без сапог.
Кузькин понял, что пора уходить, но Петрович вдруг схватил с вешалки свой кожан и сказал безапелляционным тоном:
– Пошли.
– Куда?
– хором спросили Кузькин и Константин.
– В слесарку. Пошарим там, все ценное растащим. Завтра-то выборы, стало быть, гуляем. А после выборов неизвестно что будет. Может и тащить запретят, - Петрович подмигнул Кузькину.
Тот пожал плечами. На его памяти такого не было и в перспективе не маячило. Ташили, тащат и тащить будут. Что охраняли на том и стоим!
– -
На улице уже стемнело и было прохладно - градусов десять мороза. Кузькин не оделся и, вспомнив испытанный армейский способ, трусил "гусем", то есть выгнув спину и отведя назад плечи, чтобы между спиной и курткой сохранялась спасительная воздушная прослойка. Именно так шагали строем в столовую по морозцу. Причем, задние старались нежно погладить передних по спине, а передние - лягнуть задних в колено. Это вседа забавляло личный состав, потому что наиболее ловкие умудрялись попасть гораздо выше...
В слесарке было тепло, а потом стало и светло. Кузькин здесь бывал не однажды. Он с удовлетворением отметил, что бардак за время его отсутствия нисколько не уменьшился, и даже наоборот. В левом углу возвышался замасленный токарный станок, заваленный стружкой, напротив двери - верстак с тисами, затоваренный разным хламом, справа наковальня на пне, трубогнувка и сварочная бижутерия. Имел место стеллаж, затаренный железками, трубами и бог весть чем еще, но это были жалкие проценты. Основная масса металла лежала на полу там и сям, оптом и в розницу. Что же касается обычного мусора и пустых бутылок, все это имелось в умеренном избытке, то есть не препятствовало движению, но и не позволяло взору упереться во что-либо иное.