Электорат
Шрифт:
– А паркет-то зачем?
– Ну а как же! Конечно, можно было бы сделать иначе, но ведь я не знаю ваших вкусов и предпочтений.
– Так он ведь от сварки загорится.
– Во-первых, этот несгораемый. А во-вторых, кто вас заставляет варить на паркете? Вон там, в углу есть специально подготовленное место...
Кузькин пожал плечами. Он этого не понимал. Какая разница, паркет - не паркет? Да и, вообще, о чем разговор...
Этот в кресле, кажется, понял в чем закавыка.
– Мы исходим из того, что политика вытекает из экономики, - начал он.
– Экономика же складывается из элементарных трудовых отношений.
– Ну, так, - угрюмо подтвердил Кузькин, вспоминая свой бульдозер и вечные мытарства с пускачем.
– Вот мы и отталкиваемся от этого. Исходить надо не из светлых идеалов и всяких там идей национального возрождения, а из того, как понудить каждого работающего сделать свой труд привлекательным. Все будут работать с полной отдачей, а уже тогда...
– Ясно, - сказал Кузькин.
– И что, вот за это и надо голосовать?
– Ну, если вы сочтете возможным...
– Так это же сколько надо вкалывать, чтобы каждому паркет!
– Но ведь в быту каждый желает иметь унитаз, а не, извините, нужник во дворе. И постепенно к этому идет. Почему же на работе не пытаться...
– Да потому что унитаз - он мой. А где не мой, там его никто и не моет.
– А если бы бульдозер, на котором вы работаете, был ваш, вы бы его содержали в порядке?
"Хрен его знает, - подумал Кузькин.
– Наверно бы держал. Да кто же мне его даст?"
– Ну, держал бы, - буркнул он.
– Так кто же мне его даст? Пришельцы?
– Мы хотим сделать так, чтобы любой бульдозер принадлежал тому, кто на нем работает. И никому больше.
– А насчет этого дела как?
– Кузькин провел ребром ладони по шее.
– Другому дай хоть бульдозер, хоть что, он все пропьет.
– Но бульдозер-то не исчезнет, он окажется в других руках, и, рано или поздно, попадет к тому, кто его не станет пропивать, а будет работать. Вот ведь свои квартиры и дачи редко кто пропивает. Пропивают, в основном, зарплату, так сказать, прибыль. Почему? Потому что до сих пор бульдозеры не продавались, да и сейчас стоят столько, что всю жизнь копить надо. Но ведь на "Жигули" многие копили. По двадцать лет. И накапливали. Охотно платят за удовольствия, а если работа станет удовольствием, будут покупать и бульдозеры. Вы не согласны?
Кузькин пожал плечами.
– Кстати, об удовольствиях, - продолжил индивидуум, Какие-то они у нас однообразные, и новые не появляются. В Европе фристайл, винтсерфинг, летом в Альпы ездят, чтобы на лыжах покататься. А у нас всего два: выпивка да закуска, он ехидно улыбнулся.
– Ну, хорошо, - Кузькин вздохнул, - а, допустим, какой-нибудь завод, или, там, Днепрогэс одному человеку это как? Его ведь на всех не распилишь.
– Существуют разные подходы, но вопрос решаем, - твердо сказал индивидуум.
– Точно?
– Уверяю вас. Есть прецеденты.
Что такое "прецеденты", Кузькин не знал, но самая уверенность, с какой был дан ответ, его убедила.
– Ладно, - сказал он, - можете считать, что я у вас в кармане. Когда бульдозер принимать?
Индивидуум
хмыкнул.– Я вам изложил принципиальные положения. Что касается сроков реализации - это зависит от многих факторов. Нужно переориентировать общественное сознание...
– Валяйте, - разрешил Кузькин.
– Я поддерживаю. Кого выбирать?
– Значит, договорились. Тогда так: завтра с утра плотно завтракаете и идете на избирательный участок, никуда не сворачивая. Принципы вам известны - выбирайте тех, кто им отвечает.
– Откуда же мне знать, кто там за что отвечает!
– Думаю, справитесь, - твердо сказал индивидуум. Уверен, что сделаете правильный выбор. Ну а чтобы утром не ошибиться, давайте сейчас по чуть-чуть...
С этими словами он извлек откуда-то сзади два крошечных металлических бокальчика, взял с верстака бутылку, очень ловко разлил - буквально, по двадцать пять граммов на брата - и повернулся к Кузькину.
– За успех избирательной кампании!
Кузькин выпил. Стало хорошо. А потом стало еще лучше. Кузькин представил, до какого идеального состояния доведет он свой персональный бульдозер... Даже коврик постелит... Капот - на замок, чтобы пацаны... Вал отбора мощности закроет сеткой, покрасит... И вообще!..
Сияющий всеми красками радуги бульдозер наехал на Кузькина, и он уснул, блаженно улыбаясь...
– -
С этой же счастливой улыбкой на устах Кузькин и проснулся. Разбудил его Петрович.
– Вставай, орел!
– рявкнул он.- Утро!
Кузькин продрал глаза и огляделся. Никакого паркета кругом, естественно, не было. Там и сям валялся мусор вперемешку с железками. Ржавая наковальня возвышалась как Бастилия в центре Парижа, но брать ее не хотелось даже во имя всеобщего равенства и братства. Все было как вчера вечером. И верстак никто не полировал от рождения.
– Ну, как самочувствие?
– Нормально, - сказал Кузькин, поднимаясь с фуфаек и отряхиваясь.
– Ночью было худо. Представляешь, мне приснилось, что в этой биндюге пол паркетный. Причем, так натурально... и мужик агитировал.
– Да?
– Петрович подозрительно на него уставился. Паркетный, говоришь?
– Он сделал паузу.
– А наковальня?
– Надраена до блеска!
– Ну-ну.., - Петрович растерянно огляделся по сторонам, увидел табуретку приблизился к ней и сел с такими предосторожностями, будто табуретка эта могла в любой момент из-под него улетучиться. После этого он впал в глубокую задумчивость.
– Да ты что, Петрович, мало ли что спьяну может привидиться!
– воскликнул Кузькин, видя, что компаньону очень не понравились его видения.
Петрович вздохнул и как-то жалобно произнес:
– Я тебе не говорил, но те двое как-то умудрились... В общем пол сделался паркетным. И наковальня - тоже...
– Паркетная?
– Ты дурочку-то не ломай! Это сколько ж надо выпить, чтобы паркетная наковальня примерещилась.
– А может тебе тоже... Ты тогда много выпил?
– Да нет. Сто пятьдесят - отсилы, двести.
– И уснул?
Петрович с сомнением покачал головой и выпятил нижнюю губу.
– Вроде бы и нет, - сказал он.
– Я, помню, еще, штуцер с резьбой искал, а потом... Нет, точно не скажу... Да и какая разница? С каких это щей нам с тобой одинаковые сны сниться начали?.. Что там у тебя было кроме пола и наковальни?