Электорат
Шрифт:
– Как это?!
– опешил Кузькин и слегка протрезвел.
– А так. Слыхал выражение: "пьян от восторга"? Или, там: "пьян от любви". Теперь, говорят, академики выяснили, что так оно и есть. Некоторые даже от лозунгов дуреют. Увидит такой лозунг, скажем: "Вперед к победе коммунизма" - сразу из подкорки команда: "откры-вай!", через спинной мозг в нервные клетки: "нали-вай!". И пожалуйста, вместо желудочного сока - чистый спирт-ректификат. Рефлекс, понимаешь?
– Да ты что?!
– не поверил Кузькин.
– У всех?
– У многих. Ты вот, например, почему от ста пятидесяти выключился?
Будь Кузькин потрезвее, он бы, конечно, уразумел, что его разыгрывают. Но воздействие летучих фракций коньячного напитка на логические центры оказалось столь мощным, что затронуло области, ответственные за бдительность, и основательно ее притупило. Он испугался. И даже, стыдно признаться, похолодел. Сочетание же страха и алкогольного отравления легкой степени породили в его мозгу какую-то несусветную кашу из догадок и соображений.
– Петрович, - сказал он, поднимаясь на локте, - так они из-за этого баллотируются!
– Кто?
– изумился Петрович ошарашенный неожиданным продуктом извилин Кузькина.
– Пришельцы. Если мы все время под газом, мы туда таких же и выберем. Представляешь, каких они постановлений напекут? А если мы спьяну все их выполним?!
"Смотри, что творит!" - пробормотал потрясенный анализом Петрович, в полном изумлении уставясь на Кузькина.
Глаза Кузькина вдруг расширились:
– Во!
– произнес он.
– А мы еще и президента такого же выберем, представляешь, что будет? У него же ядерный чемодан с боеголовками. Нажмет по пьяне, и все, хана! Вот чего они испугались, я тебе точно говорю!.. А войну с немцами проспали - почему? Да бухие были в доску - ясно, как день. Зимой, по морозу только и протрезвели, сволочи... "Пьянящий воздух революции..." - ты понял?! В семнадцатом году окосели все и до сих пор не просыхают... До этого царь был - он-то, поди, водяру не пил. А эти-то, эти!.. "Светлые идеалы" - ты понял?!
Кузькин сел и уставился прямо перед собой. Волосы его были всклокочены, на лбу выступила испарина. Именно в этом положении его настигло прозрение:
– А ведь были голодухи - мне бабка рассказывала. Представляешь, внутри спирт, а закусить нечем... Вот ведь гады! Хуже фашистов!
Тут, наконец, Петрович очнулся:
– Ты что!
– заорал он.
– Совсем сбрендил? Исторические выводы решил делать? Сначала проспись, а потом делай, сопляк! Тоже мне, историк выискался...
Кузькин похлопал глазами, улегся на свои фуфайки, поджал колени к подбородку и затих. По его щекам ползли слезы.
В этом положении он и уснул. Петрович же еще некоторое время контролировал процесс отключения, и только потом, тщательно обесточив помещение, покинул его, обуреваемый сомнениями. Основания для этого были. Кузькин мог проснуться и начать куролесить. Но сидеть возле него Петрович больше не мог под угрозой санкций со стороны супруги.
– -
Кузькин оказался в сложной позиции. Он все время падал. И никак не мог понять, во сне он падает или наяву. Падение казалось реальным, ощущался встречный поток, наблюдалось мельтешение окружающей среды, но почему-то отсутствовал свист в ушах. А Кузькин точно знал, что без свиста падение как бы недействительно. Положение усугублялось тем, что несколько раз он просыпался, но падение не заканчивалось.
Наконец Кузькин, выбрав удачное направление по ветру, плюнул, и решил больше не делать попыток определить, спит он или уже проснулся, Оставалось лететь и ждать приземления.И оно состоялось.
Кузькин очутился все в той же слесарке, но странное дело, обстановка этого помещения претерпела удивительную трансформацию. Во-первых, пол был паркетный, обитый в необходимых местах медной жестью. Токарный станок лишился потеков масла, суппорт блестел вороненой сталью, стружка в салазках отсутствовала начисто, а, наоборот, эбонитовые шарики на ручках присутствовали все до единого. Наковальня покоилась на дубовом пне и блестела так, что рука сама тянулась к серпу и молоту. Совершенно то же самое можно было отнести к тискам и кислородному баллону, причем, надпись "кислород, маслоопасно!" на боку последнего сама по себе являлась образцом прикладного искуства. Что же касается верстака, то он (Господи, спаси и помилуй!) был полированным и на нем покоилась плоская бутылка с иностранной этикеткой.
Сам Кузькин возлежал посередине всего этого великолепия в позе римского патриция на каком-то весьма удобном коврике, совмещавшем три таких замечательных свойства как мягкость, ворсистость и полную гигиеничность. Прямо перед Кузькиным в низком вращающемся кресле с удобными подлокотниками вытянув ноги дремал некто, чем-то отдаленно напоминавший вчерашнего знакомца Константина Юрьевича. Этот, правда, казался моложе и стройнее. И цвет лица у него был гораздо здоровее, хотя, судя по залысинам и некоторой утомленности под глазами, забот у него было не меньше.
Заметив, что Кузькин проснулся, этот индивидуум выпрямился в кресле и, тряхнул головой.
– Так, - сказал он, - я вижу, вы уже готовы - может быть тогда начнем.
Кузькин похлопал глазами и сел, озираясь по сторонам и дивясь переменам. Голова слегка кружилась, но, в целом, состояние было удовлетворительное. Можно было начинать, если бы было известно, что именно.
– А что начнем-то?
– поинтересовался он.
– Ну..., видите ли..., как бы нам обозначить... Это как бы встреча с избирателями.
– А кто избиратели?
– Вы, разумеется.
– А другие где?
– Другие? Вероятно, э-э-э... в других местах. Сейчас я Вам все объясню. Я - доверенное лицо, а вы - избиратель, представитель, так сказать, нашего электората. Мы заинтересованы в том, чтобы вы отдали свой голос за нас. У Вас, естественно, возникают вопросы, а я уполномочен на них ответить. Работу свою мы ведем индивидуально, поэтому...
– А-а, Вы - агитатор!
– догадался Кузькин.
– Если угодно - да. Хотя... Сегодня день выборов и агитация запрешена. Я просто отвечу на Ваши вопросы. Прошу.
Вопросы у Кузькина были. Например, откуда взялся паркет. И тому подобные. Но задавать их было неудобно. Тем не менее, надо было хотя бы понять, в какой точке пространственно-временного континуума он находится. И он выдавил:
– А мы, вообще, где?
– В каком смысле? Ах, да, понимаю. Все там же, в слесарке Николая Петровича Зуева.
– Что-то непохоже. Тут все было завалено барахлом и...
– Действительно, здесь был, с позволения сказать, бедлам. Но я счел необходимым устроить все так, как ему надлежит быть, то-есть привести помещение в соответствие с его предназначением. С учетом, разумеется, эстетики, психологии трудового процесса и иных факторов, влияющих на результат.