Проза

— Отлично! — Доктор, брадикардия — пульс: 45…40…32…, 0, прямая линия, пульса нет. — Да вижу, вижу. Лидокаин в вену! Ну, ручки мои, давайте! 4:23 — Доктор, фибриляция! — Электрошок давай! Как не работает?! — Говорит — диотов нет… — Диодов? Кивок. — Да мне плевать — у него нет! Козёл!…

– Я сегодня, как и ты, выходной!… Я налил в чайник воды, зажег газ, поставил чайник на плиту… Каждый раз меня вот что удивляет: делают резиновые лица «Веселых Томасов» в Таллине, тамошние мастера Пастухова в глаза не видели, а толстые щеки, нос картошкой, большой рот и общее, выражение плутоватой…

Когда в холле появился Федькин, все замолчали, и он понял, что накануне говорили о нем. Прежде, когда Федькин шел мимо людей к кабинету, он напрягал лоб, лицо делал каменное, а взгляд устремлял в перспективу. Сегодня Федькин свой взгляд никуда не устремлял, а просто остановился и спросил: — Сидите?…

Пока разглядывала зеркальный шкаф, небольшой письменный стол, тумбочки, за окном потемнело. На полу мягко размылись лучи, и Ксена услышала дробное постукивание по жестяному козырьку окошка. Нежданный дождь шел, не прибавляя и не уменьшаясь, редкий, отдельными хорошо заметными каплями, и мокрые ветви…

Павел вспомнил 1925 год. Отец уже умер, мать была еще жива. Павел кончал среднюю школу, начал увлекаться религиозно-философскими вопросами и стал ходить в церковь. В этом году умер патриарх Тихон. Скорбно звонили колокола во всей Москве. В Донском монастыре миллионная толпа, большая, чем на похоронах…

Так вы хотите, чтобы я вам еще рассказал про деда? — Пожалуй, почему же не потешить прибауткой? Эх, старина, старина! Что за радость, что за разгулье падет на сердце, когда услышишь про то, что давно-давно, и года ему и месяца нет, деялось на свете! А как еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед…

“А ведь праздник будет идти еще три дня”, - сообразил я. Три дня еще будет продолжение банкета. Я глядел на все это внешнее пышное убранство - на все эти плакаты, на все эти лозунги, на украшенные трибуны, на флаги, на цветы … и в тот момент мне с такой силой захотелось не видеть все это - не видеть…

Письмо, дйствительно, сочинено было Ребеккой: по старушк не могло прійдти въ голову, что и военные трофеи, присланные къ ней, составляли неотъемлемую собственность мистриссъ Родонъ: она купила ихъ, за нсколько франковъ, у одного изъ безчисленныхъ пройдохъ, которые начали торговать этими вещами немедленно…

Как это случалось ежевечерне, стемнело. Он сварил кофе, чтобы бессонница имела естественное объяснение. Сидя в кухне, он слушал, как коты пробираются по водосточным желобам, и не знал, что делать. Он подумал обо всех письмах, которых не получил. Взгляд его упал на маленькое зеркальце, купленное на барахолке;…

— Неужели не были? Удивительно! Один из самых сенсационных процессов. Интереснейшее дело! Господа, кто из вас был на суде? — Я… — несмело отозвался Капитанаки. — Вы меня там видели? — Да… видел. Вы давали показание по поводу… друга… вашей жены. Молодой Дыбович сделал рукой торжествующий жесть.…

Нельзя сказать, чтобы у амфитриона был вид беззаботного пьяного кутилы, безрассудно крушащего всё на своем пути. Было заметно, что он не выходил из бюджета, доставляя себе и своему другу только ту порцию удовольствия, которую позволяли средства. — Человек! сколько за посуду? — Девяносто копеек. …

— Как же его обокрадут, татарский ты чудак, ежели, когда он сваливается — так уже, значить, всё пропито. — Се равно. Вазмет, сапоги снимет, да? — Пажалста, пажалста! В такую-то жару? Еще прохладнее будет! Татарин поднимает голову и бродить ищущим взором по глубокому пышному синему небу, будто отыскивая…

* * * И сразу оба голоса замолчали: и контральто, и тот, что повыше. Как будто кто ножницами нитку обрезал. И молчали оба голоса так минут шесть-семь, до самой станции, когда поезд остановился. И вышли контральто и сопрано молча, не глядя друг на друга и не заметив меня, прижавшегося к углу дива…

— Верно. Он у меня кучеренок. Да ведь рубашка то эта от меня ему дадена, или как? Да если бы он, паршивец, в розовой или оранжевой рубашке рыбу удил — ведь он бы вам весь пейзаж испортить. Было бы разве такое пятно? — Послушайте, вы, — сказал я, выйдя из себя. — Что вам надо? Чего вы хотите? Я стою…

Возник еще один интересный вопрос: — Были у них ружья или нет? Пускаясь в дорогу, лучше всего захватить ружья, которые даже в пункт Б могли бы пригодиться, в случае нападения городских бандитов — отрепья глухих кварталов. Впрочем, может быть, пункт Б — маленький городок, где нет бандитов?… Вот…

— Вышутят. — Замахают на нас руками! — Пожмут плечами!! — Назовут пошляками. — А, действительно, какой ужас — банальщина! Ведь вот перед нами настоящий живой… — Вернее, полуживой! — Полуживой рождественский мальчик. « Замерзающий мальчик! » Какая в этом образе для литературно изысканного…

Вот теперь после этого и должно быть: новое вино, новая картина!.. Что-о? Саня, Саня! Не допускай! Не допускай, Саня! Я еще про пуделя хочу. У одного англича… Эх! Вывели… Вывели, как какое-нибудь ничтожное пятно на скатерти! Грустно… чрезвычайно грустно! Ну, что ж… Пророков всегда гнали…

— Да постой… Значить, я с ним должен и поздороваться за руку? — Почему же? Просто, поцелуйся. — Постой… присядем тут, на диванчик… Но ведь это абсурд — целоваться можно, а руки пожать нельзя! — Кто ж швейцарам руку подает? — возразила рассудительная жена. — А поцеловаться можно — это обычай. Древние…

— Ужасно, ужасно чувствовать свое бессилие! — говорила она: ужасно бездействовать, когда там все. Все, по мере сил и возможности, отдают себя общему делу. И одна я только ничтожная, бесполезная, глупая, никому ненужная, копчу небо… Сижу сложа руки, когда там одни проливают свою кровь за родину, другие…

А сама Леночка, пышная, двадцатитрехлетняя шатенка с задумчивыми черными глазами, похожими на две глубокие пропасти, тихо сияла непобедимой радостью, стоя перед аналоем по левую руку жениха. Евгения Чаева она любила беззаветно. С первым мужем Лена была глубоко несчастна, не выдержала, разъехалась с ним…