Чтение онлайн

Заинтригованная, Эви обернулась и заметила, как смутилась Линэль. С тех пор как подруга перестала быть рабыней, она одевалась в соответствии со своим новым положением. Ей очень шло длинное струящееся платье цвета поздней листвы с широким темно-коричневым поясом из кожи, а вьющиеся волосы, которым теперь дозволялось свободно спускаться по плечам, были перехвачены зеленой лентой и блестели на солнце, как черное золото. Но она побледнела и осунулась за время путешествия, видимо, это и не укрылось от лорда Фрэйла.

— Не волнуйся, друг мой, как только двери моего дома распахнутся перед ними, усталость

как рукой снимет, — вмешался Тирэн.

Пока мужчины говорили, Эви посмотрела на Линэль и бросила короткий вопросительный взгляд в сторону Фрэйла, но та лишь опустила глаза. Неужели она потеряет единственную подругу?

Глава 26

Городской дом Тирэна с фасада выглядел ничем не примечательно, но внутри поражал богатым убранством и нескромным вкусом владельца. Взгляд то и дело цеплялся за полированный пол из дорогого камня, резные колонны, картины в позолоченных рамах, искусно вышитые ковры… Но лучше всего была роскошная купальня, отделанная черным мрамором.

Эви полулежала в теплой воде, прислонившись к груди Эрона, и мечтала о том, чтобы этот вечер подольше не заканчивался. Дорога, казавшаяся легкой, все же дала о себе знать ноющими мышцами и усталостью, поэтому долгожданный отдых был как нельзя кстати. Вот только разум не желал отдыхать.

Наблюдая за игрой пламени свечей, расставленных по бортикам, Эви снова думала о том, что им предстоит провести зиму вместе. Она не пряталась от мыслей о свободе, но понимала, что ее затягивает в водоворот чувств, из которого будет все сложнее выбраться. Эрон собирался отказаться ради нее от инийской принцессы, и она тешила себя мыслью, что, возможно, если он по-настоящему полюбит ее, то откажется и от нее самой. Подарит ей свободу так же легко, как отнял. И зима, проведенная вдали от столицы, может стать решающей в их отношениях.

Эрон потянулся за кубком с вином, и на животе, где только что была его рука, Эви ощутила теплое прикосновение потока, придерживающего ее за талию. Она уже давно не боялась его дара. В принципе, она никогда не боялась, кроме того дня у обрыва, когда была шокирована происходящим, а ее нервы просто не выдержали очередного потрясения. Как ни странно, теперь Эви считала поток естественным продолжением его самого, и ее тело откликалось на эти прикосновения, как на что-то привычное.

— Каково это? — спросила она, когда Эрон отставил вино и вернул руку на место. — Управлять им.

— Не знаю… Мне кажется, что он был со мной всю мою жизнь, и что я в любой момент могу воспользоваться им. Как частью тела.

— Например, носом? — пошутила она.

— Носом? — Он как будто всерьез задумался на несколько секунд.

— Ну да. Руками и ногами мы часто шевелим неосознанно. А носом… Только когда это необходимо, понимаешь?

Эви наморщила нос. Затем скосила глаза, пошевелила ноздрями и, не выдержав, рассмеялась. Эрон подтянул ее выше и поцеловал в висок.

— Люблю, когда ты такая, — прошептал он.

— Какая? — она перестала смеяться.

Он повернул ее лицом к себе и прижал к груди. Вода негромко плеснула через бортик, и Эви замерла, завороженная его глазам. В свете свечей они казались черными омутами, в глубине которых поблескивают манящие огоньки.

— Открытая. Живая. — Он потерся носом об ее нос. —

Смешная.

— Я такая, когда чувствую себя свободной, — прошептала она. — Но мы же оба знаем…

— Давай не будем об этом говорить, — попросил Эрон и закрыл ей рот поцелуем.

Наутро Эви вышла во внутренний дворик, чтобы подышать свежим воздухом и прогуляться, и задумчиво провела пальцами по бордово-красным лепесткам поздних роз, растущих в ухоженных клумбах вдоль дорожки. Розы… Они снова напомнили ей о той далекой ночи, когда она впервые отказалась называть Эрона маэлем. Сейчас это слово легко срывалось с ее губ, хотя наедине она обращалась к нему по имени и знала, что ему так больше нравится. Но тогда… Тогда Эви была полна решимости ненавидеть его до конца своих дней, и ее ненависть была похожа на обжигающий яд. Как вышло, что все настолько изменилось? Она засыпает в его объятиях, смеется рядом с ним, дразнит.

Как вышло, что она смирилась со своей участью?

Неужели она забыла об отце? О погибшем брате? Об Иваре?

Даже об Элии она почти не думала в последнее время. Только переживала немного, что не успела передать послание с Интией, но Эрон утешил ее и отправил гонца с письмом, где сообщалось, что они проведут зиму в юго-западном имении. И Эви успокоилась… Успокоилась, чтобы снова забыть о сестре, как будто откупилась от нее на время.

Чувство вины было горьким, как желчь красноперой рыбы. Эви сжала стебель розы, чтобы напомнить себе, что такое боль.

— Эви?

Она обернулась.

— Ох, ты поранилась, — голос Эрон звучал встревоженно.

Она подняла раскрытую ладонь и закусила губу, глядя на капли крови. Боль не помогла.

— Я просто задумалась.

Эрон перевел взгляд на розы, затем вздохнул.

— Иди в дом, — сказал он сухо. — Нужно обработать рану.

***

Эрон вошел в хозяйскую спальню, которую уступил им Тирэн, когда была уже ночь. Эви сидела в постели, держа на коленях книгу. Эта несносная женщина везде умудрялась найти, что почитать. Наверно, старый мастер Лэндон мог ею гордиться.

Голова кружилась. Купец расстарался, расщедрившись на лучшие вина, и они втроем с Фрэйлом засиделись, вспоминая былое, и выпили слишком много. Есть вещи, которые невозможно вспоминать без кубка крепкого вина.

Эрон выругался, дергая запутавшиеся завязки на вороте.

— Ты пьян, мой господин? — Эви отложила книгу и поднялась.

Мой господин. Эти слова так редко слетали с ее губ, но каждый раз, когда она их произносила, Эрон знал, чувствовал, что она это не всерьез. Любые слова, что были лишь данью этикету на публике и подчеркивали его положение, — не имели значения. Только его имя обретало четкость в ее устах. Смысл. Значимость…

— Давай, я помогу тебе.

Она улыбнулась и начала развязывать непослушный узел. Ладони у нее были тонкие и белые, с длинными красивыми пальцами. Он поймал одну и поднес к губам. Царапнул нежную кожу щетиной, потерся щекой, как сонный стрикстер, просящий ласки.

Где-то под открытым окном пел сверчок, и ночная прохлада наполняла комнату, остужая кровь. Его северная принцесса не терпела жары. Он и сам не знал, почему называет ее так мысленно — принцесса — и никогда никому бы не признался в этом.