Чтение онлайн

взмолился тот.

— Говори сейчас же, грязный ишак, иначе мигом

выпущу тебе кишки, — Зелимхан схватился за рукоять

кинжала.

— Хорошо, хорошо, — забормотал вор. — Я из

Шали, зовут меня Цёмалг, а винтовку мне дал Веденский

пристав, и еще он велел называть себя Зелимханом...

Вдруг абрек приложил руку ко лбу, словно пытаясь

вспомнить что-то очень далекое.

— Постой, постой... — промолвил он. — Я же тебя

знаю... Ты сидел в грозненской тюрьме? Ну да, десять

лет назад...

Ты «конокрад?

— Да, конокрад. И в тюрьме сидел.

— Теперь все вспомнил, — сказал Зелимхан, смеясь.

Но тут вдруг произошло неожиданное: крестьянин

будто пробудился ото сна.

— Да будет проклят отец, породивший тебя, —

заорал он и, схватив дубину, лежавшую на арбе, бросился

на конокрада.

— Подожди, — удержал его Зелимхан и,

обернувшись к конокраду, сказал:

— Вот что, если я еще раз услышу о твоих

проделках, то повешу на первом попавшемся суку. Понял?

Вор стоял молча, всем своим видом выражая

полную покорность.

— А теперь прочь отсюда! И на глаза мне больше

не попадайся. А коня своего можешь забрать...

Кодца вор уехал, Зелимхан сказал крестьянину:

— Прости мою горячность. Ты сказал, что едешь с

похорон. Да благословит аллах покой умершего, да

сделает он всю твою последующую дорогу счастливой, —

это было обычное соболезнование.

— Да будет доволен тобою бог, — отвечал тот.

— Случилось большое горе, много наших погибло...

— Где это случилось? — спросил абрек, садясь на

коня.

— В Грозном убили их. Говорят, это сделали пьяные

казачьи офицеры ради забавы. Всего убитых тринадцать

человек, большинство из аула Гойты и Урус-Мартана.

— Офицеры? Ради забавы?.. Тринадцать человек, —

пробормотал харачоевец тихо, будто разговаривай с

ообой. — Аллах заступится за них. Ну, счастливой тебе

дороги, — абрек подал крестьянину руку и тронулся

в путь.

— Спасибо тебе, Зелимхан! Стой, ты забыл

винтовку этого вора, — окликнул его крестьянин, только

сейчас увидев берданку.

Придержав коня, абрек обернулся и сказал:

— Как тебя зовут?

— Я Шаби из Катар-Юрта.

— Другой раз, Шаби, не принимай каждого

встречного за Зелимхана, а винтовку оставь себе, — и хара-

чоевец тронул коня.

* * *

Отдохнуть у Зоки Зелимхану не пришлось, да и

Аюба он не увидел здесь.

В тот самый вечер, когда харачоевец в Нилхое

беседовал с Эльбердом, в ауле Новые Атаги казаки

окружили дом, в котором спал его молодой друг. Зока поведал

Зелимхану о трагической гибели Аюба.

— Сто пятьдесят вооруженных солдат против

одного сонного... — рассказывал пастух. — Проснулся Аюб,

но стрелять не мог: в доме, за спиной у него, были

женщины и дети. Аюб выпрыгнул в окно и, отстреливаясь,

побежал через сад, но уйти ему

не удалось... — старик

глубоко вздохнул и добавил: — Говорят, предатель

получил за его голову сто рублей серебром...

И вот опять те же мысли: только что он убил

предателя Багала, а тут другой предатель уходит, получив за

голову Аюба сто рублей царских денег! Там офицеры

ради забавы убили тринадцать человек... Нет, нельзя

все это прощать, нельзя!

— Зока, мы должны отомстить им, — произнес

Зелимхан, будто очнувшись от сна. — Кто донес?

— Определенно не знаю, — ответил Зока. —

Говорят, какой-то шалинец.

— Если из Шали, я быстро найду его.

— Как?

— Шах-ид разыщет мне его, — ответил харачоевец,

не задумываясь.

— Какой Шахид?

— Шахид Борщиков. Помнишь, тот, что ходил с

нами на Кизляр!

Зока промолчал. Хотя Зелимхан очень доверял Бор-

щикову, как доверял бы любому своему родичу по ма-

теринской линии, у старого пастуха эти связи его друга

не вызывали доверия, и ничего доброго от них он не

ждал.

Вообще за последнее время положение Зелимхана

вызывало у Зоки все большую тревогу. После

обращения Веденского кадия и шалинского муллы к верующим

для многих фанатически искренних мусульман харачо-

евский абрек оказался как бы вне закона. В сочетании

с наградой, назначенной генералом Михеевым за его

голову, это создавало основу для предательства, и пастух

теперь еще более подозрительно, чем сам Зелимхан,

относился к каждому новому человеку. А фактов,

вызывающих тревогу, было достаточно.

— Ты знаешь, Зелимхан, внизу в аулах в последнее

время стали поговаривать о том, что ты скрываешься

здесь, на пастбищах.

— Это нехорошо, — сдержанно сказал абрек, и

лицо его еще более помрачнело. Затем Зелимхан

приступил к обеденной молитве, но вдруг прервал ее.

— Зока, — обернулся он к старику, — завтра какой

день?

— Пятница. А что?

— Пошли, пожалуйста, своего сына к Дуде, да и

сам оседлай коня. Всех верных нам и способных храбро

драться нужно созвать в субботу утром в Чиллан-ирзе.

Будет большое дело. — Какое дело, Зелимхан не

сказал, только добавил: — За овцами я сам присмотрю.

Весна все выше поднималась в горы. Снег таял и

там, а журчащие ручьи стремительно неслись вниз, на'

зеленеющие луга. Именно в эти дни, наполненные

ароматом, Зелимхан отправился пасти овец.

Абрек медленно шагал за отарой, опираясь на

длинный посох, по-хозяйски приглядывая за каждой

отбившейся овцой. Он поднялся на невысокий бугор и