Зеленое дитя
Шрифт:
Мне было ясно, что создать крепкое правительство можно лишь при известных условиях, и я четко сформулировал для себя основные принципы. Во-первых, должна быть одна власть. Под словом «одна» я вовсе не имел в виду власть, единолично сосредоточенную в руках одного человека. Да, верно, иезуиты в конечном итоге полагались на авторитет старшего — главы их братства, но управление каждой миссией было возложено на двух помощников: один ведал делами духовными, другой — земными. Оба они были движимы одной нравственной целью, а это только укрепляет власть и делает ее эффективной. Во-вторых, государство должно быть самостоятельным. Этот принцип вытекает из предыдущего, ибо если одно государство зависит от другого хотя в одной из своих жизненно важных потребностей, то власть внутри данного государства ослабевает ровно на эту потребность. Оно начинает растрачивать свое влияние в обмен на товары и денежные знаки и не замечает, как его начинает теснить конкурент — соперник невидимый, неосязаемый и потому вдвойне опасный. В-третьих, государство должно быть вооружено на случай вторжения. Опять-таки, принцип, связанный с двумя первыми, ибо плохо или вовсе невооруженное государство рано или поздно становится
Чем глубже я вникал в историю иезуитов, тем сильнее укреплялся в мысли о том, что они потерпели фиаско по одной-единственной причине: их богатство не давало покоя князьям и бандитам, а обороняться от захватчиков они не умели.
Я легко добился согласия членов Совета ввести определенные меры, которые обеспечивали бы соблюдение вышеназванных принципов управления государством. Мы установили низкий, но приемлемый уровень жалованья — как для меня, так и для всех офицеров и чиновников: на эти деньги можно было безбедно существовать, но излишков, чтоб отложить, так сказать, на черный день не оставалось. Профессиональную армию упразднили, оставив только кадровых военных, зато каждая семья обязана была предоставить одного здорового мужчину, который исполнял бы воинскую повинность до тех пор, пока его не сменят. Чтоб обеспечить этническую однородность населения, ввели запрет на браки между чистокровными испанцами, и тем самым был автоматически решен вопрос об ассимиляции иностраннцев. Отныне ни один иностранец не мог самовольно въехать в страну — только по специальному разрешению. Захотел иностранец поселиться в стране — изволь, женись на девушке из местных. С социальным недовольством было покончено: отныне по закону у всех были равные права. Право на свободное землепользование было передано государству, по закону все землевладельцы, или, по-испански, estancerias, обязаны были трудиться на общее благо, в противном случае их лишали права владеть землей. Допускалось о дно-единственное различие — по видам труда: кто-то руководит фермой, а кто-то — государством; поскольку способности у людей разные, то и области применения у них разные, а вот оплата труда у всех одна и та же.
В первый же год деятельности нашего правительства мы приняли законы, обеспечивавшие соблюдение данных принципов, однако потребовались долгие годы, чтоб этот механизм заработал без сбоев. Например, очень скоро пришлось депортировать из страны группу бунтарей-испанцев. Потом несколько купцов объявили о своем банкротстве: в ответ им предложили взять в свободное землепользование участки в прериях или же, если этот вариант их не устраивает, покинуть страну. Отдельные estancerias противились конфискации излишков производимой ими сельскохозяйственной продукции, но опять же единственной альтернативой в этом случае была эмиграция. В целом, трудности были невелики — особенно если сравнивать со странами, давно сформировавшимися в социальном и экономическом плане. Наши задачи существенно облегчало отсутствие социальных преград, хотя Ронкадор прошел через рабство, и среди крестьянской бедноты было немало людей совсем темных и нищих. Главное, что общество было бесклассовым (если не считать испанцев), и нам нужно было лишь найти способ уравнять достаток всех его членов.
Если коротко, наш метод сводился к следующему. Мы постепенно определили число дней, когда отдельно взятый работник трудится на себя, а когда — на государство. Дни, когда он работает на государство, контролирует estanceria; произведенная продукция сдается, и часть ее идет на нужды производителя. Излишки же, предназначенные для государства, собирают в амбарах и на складах, и так в каждом городе и районе, а затем они обмениваются на продукцию, изготовленную ремесленниками. Положим, стачал сапожник пару сапог, — пожалуйста, он мог, согласно установленному тарифу, получить за них определенное количество чая, табака, говядины или кукурузы. То, что оставалось сверх натурального обмена, скапливалось в столице, и затем купцы меняли эти излишки на предметы импорта. Ввозимая продукция делилась на два вида: потребительскую, от поваренной соли до ювелирных украшений, и государственную, например, обмундирование для армии. В случае превышения экспорта над импортом допускалось, чтобы денежная разница оставалась на кредитных счетах иностранных поставщиков; превышение же ввоза над вывозом было категорически запрещено.
Вот и вся наша нехитрая экономика, однако я вовсе не тешу себя иллюзией, что эту модель можно с тем же успехом применить и в более цивилизованных странах. Она доказала свою жизнеспособность в государстве Ронкадор — здесь нет никаких сомнений. По истечении трехлетнего срока деятельности первого республиканского правительства в стране воцарились мир и благоденствие. Мужчины и женщины жили в атмосфере взаимного доверия, возделывая землю и вкушая в изобилии плоды трудов своих.
Правда, обнаружилось одно непредвиденное обстоятельство. Через три года срок действия избранного Совета истек, и, согласно Конституции, необходимо было снова созывать народное собрание и переизбирать правительственный Совет. Когда подошел срок, я нанес визиты всем трем членам Совета. Первым делом я отправился к Херманегильдо Чора. Все три года он отнекивался, когда его приглашали на заседания Совета, отговариваясь тем, что он-де стар и немощен. Застал я его на веранде: он сидел, откинувшись в кресле, и на темном фоне внутренних покоев выделялась его седая, отливавшая серебром голова. Ему исполнилось восемьдесят три, — он просил проявить уважение к возрасту и оставить его в покое. Он был уверен в компетентности нынешних руководителей, и, со своей стороны, полагал, что может без колебаний доверить управление государством исполнительному комитету.
Тогда
я поехал встречаться с доном Паскуалем Арапати. Я нашел его в открытом поле: он присматривал за сбором чайных побегов. Операция эта очень ответственная, требует от сборщиков большого умения: прежде чем снять листики с веточек, растение осторожно обжигают на открытом огне. Дон Арапати продержал меня в поле целый день, до самого конца вечерней смены, а затем пригласил составить ему компанию за ужином. Стол был накрыт в estancia, все сидели вместе — и хозяин и работники, и ели из одинаковой посуды. За столом царило оживление, веселье, хохотали до изнеможения, до испарины. В общем, было не до разговора. Только под конец, за сигарой, я все же улучил свободную минуту и объяснил дону Паскуалю, зачем пожаловал. А тот даже слушать не стал.— Вернешься в город, объяви собранию от моего имени, что у них лучшее правительство в мире, и что только дурак может вмешиваться в его работу, — таков был его ответ. Сам он-де слишком занят, чтоб отвлекаться на государственную службу. Это занятие для людей ученых, — для дона Херманегильдо и генерала Сантоса.
В общем, я был близок к панике, когда, в конце концов, ничего не добившись от двух членов Совета, добрался до фермы генерала. Как вы легко догадались, я застал своего старого друга за его излюбленным занятием — кормежкой колибри. Ручные птички все так же доверчиво порхали вокруг его гусиных перьев с сахарным сиропом, и ничто не нарушало эту трогательную идиллию. Когда я рассказал ему, как отнеслись к вопросу переизбрания его коллеги, он улыбнулся, как философ, и не выказал ни малейшей обеспокоенности. Но обещал подумать и прибыть на заседание собрания с новыми предложениями.
Заручившись поддержкой Сантоса, я разослал приглашения индейским старейшинам прибыть в назначенный день на собрание. Однако небывалое дело: один за другим вожди начали отказываться от участия в народном собрании, объясняя через гонцов, что слишком заняты на своих фермах и не могут выкроить ни дня. Всего таких вежливых отказов набралось около двухсот, причем во многих указывалось, что их авторов вполне устраивает правительство дона Сантоса и его Совета.
Естественно, я встревожился и тут же письмом уведомил о происходящем генерала, но ответа не последовало. Наступил день выборов, а на улицах Ронкадора было не больше шума, чем в обычный рыночный день. Всего в Ронкадор съехалось около восьмидесяти вождей с семьями, но и из них далеко не все соизволили принять участие в собрании, проходившем, как и в прошлый раз, в соборе. В назначенный час мы с генералом Сантосом, в сопровождении Итурбида, вошли в собор через галерею. Я обратился к небольшой группе делегатов с приветственным словом, пояснив, что, согласно Конституции, собрание обязано избрать новый состав Совета, поскольку прежний завершил положенный ему трехлетний срок деятельности. Я огласил просьбу отсутствующих дона Херманегильдо Чора и дона Паскуаля Арапати освободить их от почетных, но обременительных обязанностей членов Совета: первого — по причине его преклонного возраста, а второго — на основании его желания посвятить себя целиком делам на ферме. Таким образом, собранию предлагается выдвинуть две новые кандидатуры на должности членов Совета.
Тут слово взял генерал Сантос. Он отметил, что также желал бы удалиться от активного участия в управлении страной. Он отдал Ронкадору всю свою жизнь и остаток дней хотел бы посвятить тихим радостям сельской жизни. Он последний раз участвует в собрании не с целью быть переизбранным или предложить преемника: он просто хочет передать полномочия действующего Совета вновь избираемому составу.
Дальше я обращаюсь к собранию с просьбой назвать имена новых кандидатов в Совет, — никакой реакции. Вижу: вожди собираются группками, что-то оживленно обсуждают, однако никаких предложений не делают. Ждем десять минут, а затем, переговорив с генералом Сантосом, решаем устроить перерыв на один час, чтобы делегаты могли выработать какое-то общее предложение. Объявляю о нашем решении собранию, после чего мы все втроем удаляемся в казармы. Там мы, посовещавшись, приходим к заключению, что если выдвижения кандидатов не последует, мы внесем предложение о продлении полномочий Временного правительства под моим руководством, при сохранении действующего состава Совета в качестве консультативного комитета.
Через час мы снова предстали перед собранием, и оказалось, что ряды делегатов за время перерыва совсем поредели: многие отправились обедать, а те, кто остался, по-прежнему о чем-то оживленно спорили, собравшись группами. По отдельным долетавшим до нас словам, я понял, что обсуждают состояние скота и урожая, а вовсе не вопрос формирования правительства. Я попросил тишины и снова обратился к собранию с вопросом о кандидатах, тут вперед выступил высокий, внушительного вида индеец-метис.
— Господа, — начал он, — зачем мы здесь даром просиживаем время? Мы довольны правлением дона Оливеро; он — дока в этих вопросах; и пусть себе руководит нами на здоровье. Разонравится нам, тогда мы здесь и встретимся.
В ответ раздались одобрительные возгласы, и люди стали расходиться, — у меня даже не было времени возразить или поскромничать, хотя бы для виду.
Так я стал единоличным правителем государства Ронкадор и оставался им следующие двадцать пять лет. Оглядываясь назад, я затрудняюсь восстановить ход событий, произошедших за такой долгий срок. Проблемы, с которыми мне пришлось столкнуться, особенно поначалу, были в основном практического свойства; самое интересное, что в областях, вызывавших у меня наибольшую тревогу, — это церковь и армия, — мне сильно помогали мои подчиненные, у которых не было стремления выслужиться, и которые законопослушно и разумно распоряжались данной им властью. Итурбид получил звание генерала и пост главнокомандующего армейскими частями. Он с большим тактом и очень умело руководил системой воинской повинности, а в редких случаях военных действий против бандитов или захватчиков проявлял такие чудеса храбрости и полководческой прозорливости, что, если бы подобные операции имели место на европейских полях сражений, он давно снискал бы себе вечную славу. Увы, новости из Ронкадора редко просачивались в мировую прессу, поэтому Итурбиду приходилось довольствоваться благодарностью правителя и любовью народа.